Неточные совпадения
Нельзя утаить,
что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то,
что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я
тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на
что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Чичиков, будучи человек весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый, потянувши к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: «
Ты, брат, черт
тебя знает, потеешь,
что ли.
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И
ты, однако ж, хорош, не надоело
тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать,
что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Несмотря на то
что минуло более восьми лет их супружеству, из них все еще каждый приносил другому или кусочек яблочка, или конфетку, или орешек и говорил трогательно-нежным голосом, выражавшим совершенную любовь: «Разинь, душенька, свой ротик, я
тебе положу этот кусочек».
— Прощайте, миленькие малютки! — сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не было ни руки, ни носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините меня,
что я не привез вам гостинца, потому
что, признаюсь, не знал даже, живете ли вы на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу.
Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Доставив такое удовольствие, он опять обратил речь к чубарому: «
Ты думаешь,
что скроешь свое поведение.
Вот барина нашего всякой уважает, потому
что он, слышь
ты, сполнял службу государскую, он сколеской [Сколеской (советник) — искаженное коллежский.] советник…»
—
Что, мошенник, по какой дороге
ты едешь? — сказал Чичиков.
— А
что я
тебе сказал последний раз, когда
ты напился? а? забыл? — сказал Чичиков.
— Ну, вот
тебе постель готова, — сказала хозяйка. — Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще
чего? Может,
ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал.
— А, так вы покупщик! Как же жаль, право,
что я продала мед купцам так дешево, а вот
ты бы, отец мой, у меня, верно, его купил.
— Да на
что ж они
тебе? — сказала старуха, выпучив на него глаза.
— Я уж знала это: там все хорошая работа. Третьего года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у
тебя тут гербовой бумаги! — продолжала она, заглянувши к нему в шкатулку. И в самом деле, гербовой бумаги было там немало. — Хоть бы мне листок подарил! а у меня такой недостаток; случится в суд просьбу подать, а и не на
чем.
Чичиков узнал Ноздрева, того самого, с которым он вместе обедал у прокурора и который с ним в несколько минут сошелся на такую короткую ногу,
что начал уже говорить «
ты», хотя, впрочем, он с своей стороны не подал к тому никакого повода.
— Не сорвал потому,
что загнул утку не вовремя. А
ты думаешь, майор твой хорошо играет?
Нужно
тебе знать,
что он мошенник и в его лавке ничего нельзя брать: в вино мешает всякую дрянь: сандал, жженую пробку и даже бузиной, подлец, затирает; но зато уж если вытащит из дальней комнатки, которая называется у него особенной, какую-нибудь бутылочку — ну просто, брат, находишься в эмпиреях.
—
Ты можешь себе говорить,
что хочешь, а я
тебе говорю,
что и десяти не выпьешь.
Эх, Чичиков, ну
что бы
тебе стоило приехать?
—
Ты, однако ж, не сделал того,
что я
тебе говорил, — сказал Ноздрев, обратившись к Порфирию и рассматривая тщательно брюхо щенка, — и не подумал вычесать его?
И наврет совершенно без всякой нужды: вдруг расскажет,
что у него была лошадь какой-нибудь голубой или розовой шерсти, и тому подобную чепуху, так
что слушающие наконец все отходят, произнесши: «Ну, брат,
ты, кажется, уж начал пули лить».
Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку и вовсе не почитал себя вашим неприятелем; напротив, если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески и даже говорил: «Ведь
ты такой подлец, никогда ко мне не заедешь».
— Нет, брат,
ты не ругай меня фетюком, — отвечал зять, — я ей жизнью обязан. Такая, право, добрая, милая, такие ласки оказывает… до слез разбирает; спросит,
что видел на ярмарке, нужно всё рассказать, такая, право, милая.
— Да к
чему ж
ты не хочешь сказать?
— Да
что же
тебе за прибыль знать? ну, просто так, пришла фантазия.
— Ну, как
ты себе хочешь, а не сделаю, пока не скажешь, на
что.
— Ну, так я ж
тебе скажу прямее, — сказал он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно
тебе знать,
что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад,
что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
— Эх, да
ты ведь тоже хорош! смотри
ты!
что они у
тебя бриллиантовые,
что ли?
— Помилуй, брат,
что ж у
тебя за жидовское побуждение!
Ты бы должен просто отдать мне их.
— Ну, послушай, чтоб доказать
тебе,
что я вовсе не какой-нибудь скалдырник, [Скалдырник — скряга.] я не возьму за них ничего. Купи у меня жеребца, я
тебе дам их в придачу.
— Как на
что? да ведь я за него заплатил десять тысяч, а
тебе отдаю за четыре.
— Так лучше ж
ты их сам продай, когда уверен,
что выиграешь втрое.
— Я знаю,
что выиграю, да мне хочется, чтобы и
ты получил выгоду.
— Когда
ты не хочешь на деньги, так вот
что, слушай: я
тебе дам шарманку и все, сколько ни есть у меня, мертвые души, а
ты мне дай свою бричку и триста рублей придачи.
— Экой
ты, право, такой! с
тобой, как я вижу, нельзя, как водится между хорошими друзьями и товарищами, такой, право!.. Сейчас видно,
что двуличный человек!
— Да
что же я, дурак,
что ли?
ты посуди сам: зачем же приобретать вещь, решительно для меня ненужную?
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие,
ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал,
что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт
тебя побери, продавай, проклятая!»
— Да за
что же
ты бранишь меня? Виноват разве я,
что не играю? Продай мне душ одних, если уж
ты такой человек,
что дрожишь из-за этого вздору.
— Я уже сказал
тебе, брат,
что не играю; купить — изволь, куплю.
— Да ведь это не в банк; тут никакого не может быть счастья или фальши: все ведь от искусства; я даже
тебя предваряю,
что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед.
— Нет,
что ж за куш пятьдесят? Лучше ж в эту сумму я включу
тебе какого-нибудь щенка средней руки или золотую печатку к часам.
—
Ты сам видишь,
что с
тобою нет возможности играть.
— А! так
ты не можешь, подлец! когда увидел,
что не твоя берет, так и не можешь! Бейте его! — кричал он исступленно, обратившись к Порфирию и Павлушке, а сам схватил в руку черешневый чубук. Чичиков стал бледен как полотно. Он хотел что-то сказать, но чувствовал,
что губы его шевелились без звука.
«Экой скверный барин! — думал про себя Селифан. — Я еще не видал такого барина. То есть плюнуть бы ему за это!
Ты лучше человеку не дай есть, а коня
ты должен накормить, потому
что конь любит овес. Это его продовольство:
что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».
Пьян
ты,
что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но так как русский человек не любит сознаться перед другим,
что он виноват, то тут же вымолвил он, приосанясь: «А
ты что так расскакался? глаза-то свои в кабаке заложил,
что ли?» Вслед за сим он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться таким образом из чужой упряжи, но не тут-то было, все перепуталось.
Каждый наперерыв совался с советом: «Ступай, Андрюшка, проведи-ка
ты пристяжного,
что с правой стороны, а дядя Митяй пусть сядет верхом на коренного!
—
Что ж, душа моя, — сказал Собакевич, — если б я сам это делал, но я
тебе прямо в глаза скажу,
что я гадостей не стану есть.
Родился ли
ты уж так медведем, или омедведила
тебя захолустная жизнь, хлебные посевы, возня с мужиками, и
ты чрез них сделался то,
что называют человек-кулак?
Вся разница в том,
что теперь
ты упишешь полбараньего бока с кашей, закусивши ватрушкою в тарелку, а тогда бы
ты ел какие-нибудь котлетки с трюфелями.
Да вот теперь у
тебя под властью мужики:
ты с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому
что они твои,
тебе же будет хуже; а тогда бы у
тебя были чиновники, которых бы
ты сильно пощелкивал, смекнувши,
что они не твои же крепостные, или грабил бы
ты казну!