Неточные совпадения
В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик
с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так
что издали можно
бы подумать,
что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был
с черною как смоль бородою.
Нельзя утаить,
что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то,
что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора
с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто
бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на
что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Характера он был больше молчаливого,
чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, — он всё читал
с равным вниманием; если
бы ему подвернули химию, он и от нее
бы не отказался.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется,
что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как
бы пройтиться на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как
бы хорошо было жить
с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом
с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.]
что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
Потом,
что они вместе
с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения, и
что будто
бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, бог знает
что такое,
чего уже он и сам никак не мог разобрать.
Не один господин большой руки пожертвовал
бы сию же минуту половину душ крестьян и половину имений, заложенных и незаложенных, со всеми улучшениями на иностранную и русскую ногу,
с тем только, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней руки; но то беда,
что ни за какие деньги, нижé имения,
с улучшениями и без улучшений, нельзя приобресть такого желудка, какой бывает у господина средней руки.
В продолжение немногих минут они вероятно
бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому
что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то же время изъявили удовольствие,
что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив
с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
Я знаю,
что ты
бы не расстался
с поручиком Кувшинниковым.
Уже стул, которым он вздумал было защищаться, был вырван крепостными людьми из рук его, уже, зажмурив глаза, ни жив ни мертв, он готовился отведать черкесского чубука своего хозяина, и бог знает
чего бы ни случилось
с ним; но судьбам угодно было спасти бока, плеча и все благовоспитанные части нашего героя.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать,
с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше,
чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем,
что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает
что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно
бы знать, чьих она?
что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек
с капиталом, приобретенным на службе?
— А Пробка Степан, плотник? я голову прозакладую, если вы где сыщете такого мужика. Ведь
что за силища была! Служи он в гвардии, ему
бы бог знает
что дали, трех аршин
с вершком ростом!
Вся разница в том,
что теперь ты упишешь полбараньего бока
с кашей, закусивши ватрушкою в тарелку, а тогда
бы ты ел какие-нибудь котлетки
с трюфелями.
Да вот теперь у тебя под властью мужики: ты
с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому
что они твои, тебе же будет хуже; а тогда
бы у тебя были чиновники, которых
бы ты сильно пощелкивал, смекнувши,
что они не твои же крепостные, или грабил
бы ты казну!
Только одни главные ворота были растворены, и то потому,
что въехал мужик
с нагруженною телегою, покрытою рогожею, показавшийся как
бы нарочно для оживления сего вымершего места; в другое время и они были заперты наглухо, ибо в железной петле висел замок-исполин.
На старшую дочь Александру Степановну он не мог во всем положиться, да и был прав, потому
что Александра Степановна скоро убежала
с штабс-ротмистром, бог весть какого кавалерийского полка, и обвенчалась
с ним где-то наскоро в деревенской церкви, зная,
что отец не любит офицеров по странному предубеждению, будто
бы все военные картежники и мотишки.
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не было,
что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: «А побрал
бы тебя черт
с твоим почтением!» Но так как гостеприимство у нас в таком ходу,
что и скряга не в силах преступить его законов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «Прошу покорнейше садиться!»
— Это
бы еще слава богу, — сказал Плюшкин, — да лих-то,
что с того времени до ста двадцати наберется.
— Да на
что ж
бы я подтибрила? Ведь мне проку
с ней никакого; я грамоте не знаю.
— Почтеннейший! — сказал Чичиков, — не только по сорока копеек, по пятисот рублей заплатил
бы!
с удовольствием заплатил
бы, потому
что вижу — почтенный, добрый старик терпит по причине собственного добродушия.
Поедет на дрожках, даст порядок, а между тем и словцо промолвит тому-другому: «
Что, Михеич! нужно
бы нам
с тобою доиграть когда-нибудь в горку».
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это
с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки,
с удовольствием посматривали друг на друга и как будто
бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое,
что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Петрушка остановился
с минуту перед низенькою своею кроватью, придумывая, как
бы лечь приличнее, и лег совершенно поперек, так
что ноги его упирались в пол.
В анониме было так много заманчивого и подстрекающего любопытство,
что он перечел и в другой и в третий раз письмо и наконец сказал: «Любопытно
бы, однако ж, знать, кто
бы такая была писавшая!» Словом, дело, как видно, сделалось сурьезно; более часу он все думал об этом, наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: «А письмо очень, очень кудряво написано!» Потом, само собой разумеется, письмо было свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве
с какою-то афишею и пригласительным свадебным билетом, семь лет сохранявшимся в том же положении и на том же месте.
Перед ним стояла не одна губернаторша: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку
с тоненькими и стройными чертами лица,
с остреньким подбородком,
с очаровательно круглившимся овалом лица, какое художник взял
бы в образец для Мадонны и какое только редким случаем попадается на Руси, где любит все оказаться в широком размере, всё
что ни есть: и горы и леса и степи, и лица и губы и ноги; ту самую блондинку, которую он встретил на дороге, ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей, их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжью, и дядя Митяй
с дядею Миняем взялись распутывать дело.
Казалось, как будто он хотел взять их приступом; весеннее ли расположение подействовало на него, или толкал его кто сзади, только он протеснялся решительно вперед, несмотря ни на
что; откупщик получил от него такой толчок,
что пошатнулся и чуть-чуть удержался на одной ноге, не то
бы, конечно, повалил за собою целый ряд; почтмейстер тоже отступился и посмотрел на него
с изумлением, смешанным
с довольно тонкой иронией, но он на них не поглядел; он видел только вдали блондинку, надевавшую длинную перчатку и, без сомнения, сгоравшую желанием пуститься летать по паркету.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как
бы ни была пошла новость, но лишь
бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя
бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный
с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе
с ним воскликнуть
с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают,
что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
В голове просто ничего, как после разговора
с светским человеком: всего он наговорит, всего слегка коснется, все скажет,
что понадергал из книжек, пестро, красно, а в голове хоть
бы что-нибудь из того вынес, и видишь потом, как даже разговор
с простым купцом, знающим одно свое дело, но знающим его твердо и опытно, лучше всех этих побрякушек.
— Я, признаюсь, тоже, — произнесла не без удивления просто приятная дама и почувствовала тут же сильное желание узнать,
что бы такое могло здесь скрываться. Она даже произнесла
с расстановкой: — А
что ж, вы полагаете, здесь скрывается?
Другое происшествие, недавно случившееся, было следующее: казенные крестьяне сельца Вшивая-спесь, соединившись
с таковыми же крестьянами сельца Боровки, Задирайлово-тож, снесли
с лица земли будто
бы земскую полицию в лице заседателя, какого-то Дробяжкина,
что будто земская полиция, то есть заседатель Дробяжкин, повадился уж чересчур часто ездить в их деревню,
что в иных случаях стоит повальной горячки, а причина-де та,
что земская полиция, имея кое-какие слабости со стороны сердечной, приглядывался на баб и деревенских девок.
Манилов отвечал,
что за Павла Ивановича всегда готов он ручаться, как за самого себя,
что он
бы пожертвовал всем своим имением, чтобы иметь сотую долю качеств Павла Ивановича, и отозвался о нем вообще в самых лестных выражениях, присовокупив несколько мыслей насчет дружбы уже
с зажмуренными глазами.
Против догадки, не переодетый ли разбойник, вооружились все; нашли,
что сверх наружности, которая сама по себе была уже благонамеренна, в разговорах его ничего не было такого, которое
бы показывало человека
с буйными поступками.
Англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри, мол, говорит, если
что не так, так я на тебя сейчас выпущу эту собаку!» — и вот теперь они, может быть, и выпустили его
с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто
бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.
Ему
бы следовало пойти в бабку
с матерней стороны,
что было
бы и лучше, а он родился просто, как говорит пословица: ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца».
Наконец, он пронюхал его домашнюю, семейственную жизнь, узнал,
что у него была зрелая дочь,
с лицом, тоже похожим на то, как будто
бы на нем происходила по ночам молотьба гороху.
Прежде он не хотел вступать ни в какие сношения
с ними, потому
что был не более как простой пешкой, стало быть, немного получил
бы; но теперь… теперь совсем другое дело: он мог предложить какие угодно условия.
Теперь можно
бы заключить,
что после таких бурь, испытаний, превратностей судьбы и жизненного горя он удалится
с оставшимися кровными десятью тысячонками в какое-нибудь мирное захолустье уездного городишка и там заклекнет [Заклекнуть — завянуть.] навеки в ситцевом халате у окна низенького домика, разбирая по воскресным дням драку мужиков, возникшую пред окнами, или для освежения пройдясь в курятник пощупать лично курицу, назначенную в суп, и проведет таким образом нешумный, но в своем роде тоже небесполезный век.
Въезд в какой
бы ни было город, хоть даже в столицу, всегда как-то бледен; сначала все серо и однообразно: тянутся бесконечные заводы да фабрики, закопченные дымом, а потом уже выглянут углы шестиэтажных домов, магазины, вывески, громадные перспективы улиц, все в колокольнях, колоннах, статуях, башнях,
с городским блеском, шумом и громом и всем,
что на диво произвела рука и мысль человека.
Толпа воспитанников его
с виду казалась так шаловлива, развязна и жива,
что иной принял
бы ее за беспорядочную, необузданную вольницу.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович,
что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только,
что попался начальник не того…
Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто
бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись
с ним!
Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни,
что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек;
что, не испытанный измлада в борьбе
с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий;
что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его воля;
что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и нет теперь никого во всем свете, кто
бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто
бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее слово: вперед! — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?
Если
бы кто увидал, как внезапный гнев собирал вдруг строгие морщины на прекрасном челе ее и как она спорила пылко
с отцом своим, он
бы подумал,
что это было капризнейшее созданье.
Андрей Иванович Тентетников не мог
бы никак рассказать, как это случилось,
что с первого же дни он стал
с ней так, как
бы знаком был вечно.
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались
с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на
что же это похоже? Как же оставлять дело, которое только
что началось? Если уже избрана цель, так тут уже нужно идти напролом.
Что глядеть на то,
что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь во всем свете такого, который
бы не плевался.
Одноцветное платье, на ней наброшенное, было наброшено
с таким <вкусом>,
что казалось, швеи столиц делали совещанье между собой, как
бы получше убрать ее.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну,
что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо,
что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда все уже развеселились, и он также, вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить
с нами? Ты все
бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
Улинька опустилась в кресла и закрыла рукой прекрасные глаза; как
бы досадуя на то,
что не
с кем было поделиться негодованием, сказала она...
— Я придумал вот
что. Теперь, покуда новые ревижские сказки не поданы, у помещиков больших имений наберется немало, наряду
с душами живыми, отбывших и умерших… Так, если, например, ваше превосходительство передадите мне их в таком виде, как
бы они были живые,
с совершением купчей крепости, я
бы тогда эту крепость представил старику, и он, как ни вертись, а наследство
бы мне отдал.
Чичиков, чинясь, проходил в дверь боком, чтоб дать и хозяину пройти
с ним вместе; но это было напрасно: хозяин
бы не прошел, да его уж и не было. Слышно было только, как раздавались его речи по двору: «Да
что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь? Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы потрошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и лещей в уху, а карасей — в соус. Да раки, раки! Ротозей Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И долго раздавалися всё — раки да раки.
— Видите ли? он всех удовлетворил, — сказал Платонов. — Однако же, скажите просто: есть ли у вас время,
что<
бы> заехать в одну деревню, отсюда верст десять? Мне
бы хотелось проститься
с сестрой и зятем.