Неточные совпадения
— Да кто же говорит,
что они живые? Потому-то
и в убыток вам,
что мертвые: вы за них платите, а теперь я вас избавлю от хлопот
и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да еще сверх того дам вам пятнадцать рублей.
Ну, теперь ясно?
— Послушайте, матушка… эх, какие вы!
что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку,
и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на
что не нужно.
Ну, скажите сами, на
что оно нужно?
— Куда ж еще вы их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости
и могилы — все вам остается, перевод только на бумаге.
Ну, так
что же? Как же? отвечайте, по крайней мере.
Нужно тебе знать,
что он мошенник
и в его лавке ничего нельзя брать: в вино мешает всякую дрянь: сандал, жженую пробку
и даже бузиной, подлец, затирает; но зато уж если вытащит из дальней комнатки, которая называется у него особенной, какую-нибудь бутылочку —
ну просто, брат, находишься в эмпиреях.
И наврет совершенно без всякой нужды: вдруг расскажет,
что у него была лошадь какой-нибудь голубой или розовой шерсти,
и тому подобную чепуху, так
что слушающие наконец все отходят, произнесши: «
Ну, брат, ты, кажется, уж начал пули лить».
— А
что, брат, — говорил Ноздрев, прижавши бока колоды пальцами
и несколько погнувши ее, так
что треснула
и отскочила бумажка. —
Ну, для препровождения времени, держу триста рублей банку!
—
Ну, так я ж тебе скажу прямее, — сказал он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно тебе знать,
что отец
и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад,
что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
«
Ну, ты, я думаю, устоишь!» — подумал про себя Чичиков
и произнес тут же,
что, из уважения к нему, он готов принять даже издержки по купчей на свой счет.
—
Ну,
что ж ты расходилась так? Экая занозистая! Ей скажи только одно слово, а она уж в ответ десяток! Поди-ка принеси огоньку запечатать письмо. Да стой, ты схватишь сальную свечу, сало дело топкое: сгорит — да
и нет, только убыток, а ты принеси-ка мне лучинку!
Они так полюбили его,
что он не видел средств, как вырваться из города; только
и слышал он: «
Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.
Параша говорит: „вице-губернаторша“, а я говорю: „
ну вот, опять приехала дура надоедать“,
и уж хотела сказать,
что меня нет дома…»
— Мило, Анна Григорьевна, до невероятности; шьется в два рубчика: широкие проймы
и сверху… Но вот, вот, когда вы изумитесь, вот уж когда скажете,
что…
Ну, изумляйтесь: вообразите, лифчики пошли еще длиннее, впереди мыском,
и передняя косточка совсем выходит из границ; юбка вся собирается вокруг, как, бывало, в старину фижмы, [Фижмы — юбка с каркасом.] даже сзади немножко подкладывают ваты, чтобы была совершенная бель-фам. [Бель-фам (от фр. belle femme) — пышная женщина.]
—
Ну, слушайте же,
что такое эти мертвые души, — сказала дама приятная во всех отношениях,
и гостья при таких словах вся обратилась в слух: ушки ее вытянулись сами собою, она приподнялась, почти не сидя
и не держась на диване,
и, несмотря на то
что была отчасти тяжеловата, сделалась вдруг тонее, стала похожа на легкий пух, который вот так
и полетит на воздух от дуновенья.
—
Ну, вот вам еще доказательство,
что она бледна, — продолжала приятная дама, — я помню, как теперь,
что я сижу возле Манилова
и говорю ему: «Посмотрите, какая она бледная!» Право, нужно быть до такой степени бестолковыми, как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах, как он мне показался противным! Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне показался противным.
Ах, да! я ведь тебе должен сказать,
что в городе все против тебя; они думают,
что ты делаешь фальшивые бумажки, пристали ко мне, да я за тебя горой, наговорил им,
что с тобой учился
и отца знал;
ну и, уж нечего говорить, слил им пулю порядочную.
Так
что бедный путешественник, переехавший через границу, все еще в продолжение нескольких минут не мог опомниться
и, отирая пот, выступивший мелкою сыпью по всему телу, только крестился да приговаривал: «
Ну,
ну!» Положение его весьма походило на положение школьника, выбежавшего из секретной комнаты, куда начальник призвал его, с тем чтобы дать кое-какое наставление, но вместо того высек совершенно неожиданным образом.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. —
Ну,
что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо,
что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом.
И на обеде, когда все уже развеселились,
и он также, вот
и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
— В том-то <
и дело>,
что ничего этого нет, — сказал Платонов. — Поверите ли,
что иной раз я бы хотел, чтобы это было, чтобы была какая-нибудь тревога
и волненья.
Ну, хоть бы просто рассердил меня кто-нибудь. Но нет! Скучно — да
и только.
Становилося как-то льготно,
и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «
Ну,
что тут хорошего, — думал Платонов, — в этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».
—
Ну, расспросите у него, вы увидите,
что… [В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало того
что знает, какую почву
что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько
и дерева разведет; у него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени.
И это во всем так.
— Да
что ж тебе?
Ну,
и ступай, если захотелось! — сказал хозяин
и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Костанжогло заметил,
что в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу,
и не замедлили им воспользоваться.
—
Ну что ж делать? позабыл, — сказал Платонов. — Мы заехали к Константину Федоровичу… Он тебе кланяется, сестра также. Рекомендую тебе Павла Ивановича Чичикова. Павел Иванович, — брат Василий. Прошу полюбить его так же, как
и меня.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, —
ну, он
и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал,
что она не нужна,
и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями,
чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «
Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит
и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят //
И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, //
И полетели как стрела.
«
Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет
и мыслей,
и пера, //
И слез,
и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.