Неточные совпадения
Наружный фасад гостиницы отвечал
ее внутренности:
она была очень длинна, в два этажа; нижний
не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками.
А я
ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была
не была,
не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и даже просто: «пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе.
Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых
не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, — он всё читал с равным вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от
нее бы
не отказался.
— Направо, — сказал мужик. — Это будет тебе дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет.
Она зовется так, то есть
ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть, живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и
не было.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в
ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего
не было.
В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на два кресла
ее недостало, и кресла стояли обтянуты просто рогожею; впрочем, хозяин в продолжение нескольких лет всякий раз предостерегал своего гостя словами: «
Не садитесь на эти кресла, они еще
не готовы».
Чичиков
не без удовольствия подошел к
ее ручке.
Манилова проговорила, несколько даже картавя, что он очень обрадовал их своим приездом и что муж
ее не проходило дня, чтобы
не вспоминал о нем.
— Да, — примолвил Манилов, — уж
она, бывало, все спрашивает меня: «Да что же твой приятель
не едет?» — «Погоди, душенька, приедет». А вот вы наконец и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение… майский день… именины сердца…
— И знаете, Павел Иванович! — сказал Манилов, явя в лице своем выражение
не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая
ею обрадовать пациента. — Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…
— О, вы еще
не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот
не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за
ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак
не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать
ее так горячо, что тот уже
не знал, как
ее выручить. Наконец, выдернувши
ее потихоньку, он сказал, что
не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
Манилов долго стоял на крыльце, провожая глазами удалявшуюся бричку, и когда
она уже совершенно стала
не видна, он все еще стоял, куря трубку.
Мысль о
ней как-то особенно
не варилась в его голове: как ни переворачивал он
ее, но никак
не мог изъяснить себе, и все время сидел он и курил трубку, что тянулось до самого ужина.
Селифан, прерванный тоже на самой середине речи, смекнул, что, точно,
не нужно мешкать, вытащил тут же из-под козел какую-то дрянь из серого сукна, надел
ее в рукава, схватил в руки вожжи и прикрикнул на свою тройку, которая чуть-чуть переступала ногами, ибо чувствовала приятное расслабление от поучительных речей.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему
не нужно ничего, чтобы
она не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего
не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что старуха сказала, что и
не слыхивала такого имени и что такого помещика вовсе нет.
Индейкам и курам
не было числа; промеж них расхаживал петух мерными шагами, потряхивая гребнем и поворачивая голову набок, как будто к чему-то прислушиваясь; свинья с семейством очутилась тут же; тут же, разгребая кучу сора, съела
она мимоходом цыпленка и,
не замечая этого, продолжала уписывать арбузные корки своим порядком.
«Да у
ней деревушка
не маленька», — сказал он и положил тут же разговориться и познакомиться с хозяйкой покороче.
— Здравствуйте, батюшка. Каково почивали? — сказала хозяйка, приподнимаясь с места.
Она была одета лучше, нежели вчера, — в темном платье и уже
не в спальном чепце, но на шее все так же было что-то навязано.
Старуха задумалась.
Она видела, что дело, точно, как будто выгодно, да только уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь
не надул
ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да еще и в ночное время.
— Послушайте, матушка… эх, какие вы! что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть цена:
ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что
не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?
— Ох,
не припоминай его, бог с ним! — вскрикнула
она, вся побледнев. — Еще третьего дня всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то Бог и наслал его. Такой гадкий привиделся; а рога-то длиннее бычачьих.
— Да
не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь,
не говоря дурного слова, дворняжка, что лежит на сене: и сама
не ест сена, и другим
не дает. Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью Петровну, по крайней мере,
она произнесла уже почти просительным голосом...
— Нет, матушка
не обижу, — говорил он, а между тем отирал рукою пот, который в три ручья катился по лицу его. Он расспросил
ее,
не имеет ли
она в городе какого-нибудь поверенного или знакомого, которого бы могла уполномочить на совершение крепости и всего, что следует.
— Я уж знала это: там все хорошая работа. Третьего года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у тебя тут гербовой бумаги! — продолжала
она, заглянувши к нему в шкатулку. И в самом деле, гербовой бумаги было там немало. — Хоть бы мне листок подарил! а у меня такой недостаток; случится в суд просьбу подать, а и
не на чем.
Чичиков объяснил
ей, что эта бумага
не такого рода, что
она назначена для совершения крепостей, а
не для просьб.
Оказалось, что помещица
не вела никаких записок, ни списков, а знала почти всех наизусть; он заставил
ее тут же продиктовать их.
— Да у меня-то их хорошо пекут, — сказала хозяйка, — да вот беда: урожай плох, мука уж такая неавантажная… Да что же, батюшка, вы так спешите? — проговорила
она, увидя, что Чичиков взял в руки картуз, — ведь и бричка еще
не заложена.
— Пожалуй, я тебе дам девчонку;
она у меня знает дорогу, только ты смотри!
не завези
ее, у меня уже одну завезли купцы.
Чичиков уверил
ее, что
не завезет, и Коробочка, успокоившись, уже стала рассматривать все, что было во дворе
ее; вперила глаза на ключницу, выносившую из кладовой деревянную побратиму [Побратима — «шарообразный сосуд деревянный, с узким горлом; кладут мед, варенье».
Точно ли так велика пропасть, отделяющая
ее от сестры
ее, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома с благовонными чугунными лестницами, сияющей медью, красным деревом и коврами, зевающей за недочитанной книгой в ожидании остроумно-светского визита, где
ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие по законам моды на целую неделю город, мысли
не о том, что делается в
ее доме и в
ее поместьях, запутанных и расстроенных благодаря незнанью хозяйственного дела, а о том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм.
Герой наш, по обыкновению, сейчас вступил с
нею в разговор и расспросил, сама ли
она держит трактир, или есть хозяин, и сколько дает доходу трактир, и с ними ли живут сыновья, и что старший сын холостой или женатый человек, и какую взял жену, с большим ли приданым или нет, и доволен ли был тесть, и
не сердился ли, что мало подарков получил на свадьбе, — словом,
не пропустил ничего.
— Здесь он нагнул сам голову Чичикова, так что тот чуть
не ударился
ею об рамку.
Одна была такая разодетая, рюши на
ней, и трюши, и черт знает чего
не было… я думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников, то есть это такая бестия, подсел к
ней и на французском языке подпускает
ей такие комплименты…
— Маловато, барин, — сказала старуха, однако ж взяла деньги с благодарностию и еще побежала впопыхах отворять им дверь.
Она была
не в убытке, потому что запросила вчетверо против того, что стоила водка.
Шарманка играла
не без приятности, но в средине
ее, кажется, что-то случилось, ибо мазурка оканчивалась песнею: «Мальбруг в поход поехал», а «Мальбруг в поход поехал» неожиданно завершался каким-то давно знакомым вальсом.
Уже Ноздрев давно перестал вертеть, но в шарманке была одна дудка очень бойкая, никак
не хотевшая угомониться, и долго еще потом свистела
она одна.
— Нет, сооружай, брат, сам, а я
не могу, жена будет в большой претензии, право, я должен
ей рассказать о ярмарке. Нужно, брат, право, нужно доставить
ей удовольствие. Нет, ты
не держи меня!
— Нет, брат!
она такая почтенная и верная! Услуги оказывает такие… поверишь, у меня слезы на глазах. Нет, ты
не держи меня; как честный человек, поеду. Я тебя в этом уверяю по истинной совести.
— Нет, брат, ты
не ругай меня фетюком, — отвечал зять, — я
ей жизнью обязан. Такая, право, добрая, милая, такие ласки оказывает… до слез разбирает; спросит, что видел на ярмарке, нужно всё рассказать, такая, право, милая.
— Нет, брат, тебе совсем
не следует о
ней так отзываться; этим ты, можно сказать, меня самого обижаешь,
она такая милая.
— Ей-богу, повесил бы, — повторил Ноздрев, — я тебе говорю это откровенно,
не с тем чтобы тебя обидеть, а просто по-дружески говорю.
— Да зачем же мне шарманка? Ведь я
не немец, чтобы, тащася с
ней по дорогам, выпрашивать деньги.
— Давненько
не брал я в руки!.. Э, э! это, брат, что? отсади-ка
ее назад! — говорил Чичиков.
— Да шашку-то, — сказал Чичиков и в то же время увидел почти перед самым носом своим и другую, которая, как казалось, пробиралась в дамки; откуда
она взялась, это один только Бог знал. — Нет, — сказал Чичиков, вставши из-за стола, — с тобой нет никакой возможности играть! Этак
не ходят, по три шашки вдруг.
При этом испуг в открытых, остановившихся устах, на глазах слезы — все это в
ней было так мило, что герой наш глядел на
нее несколько минут,
не обращая никакого внимания на происшедшую кутерьму между лошадьми и кучерами.
Он пытался несколько раз с
нею заговорить, но как-то
не пришлось так.
Везде, где бы ни было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов
ее или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз встретится на пути человеку явленье,
не похожее на все то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем чувство,
не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь.
В один год так
ее наполнят всяким бабьем, что сам родной отец
не узнает.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы
не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих
она? что, как
ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе?