Неточные совпадения
— Нет, этого-то я не
думаю. Что ж в них
за прок, проку никакого нет. Меня только то и затрудняет, что они уже мертвые.
Зять еще долго повторял свои извинения, не замечая, что сам уже давно сидел в бричке, давно выехал
за ворота и перед ним давно были одни пустые поля. Должно
думать, что жена не много слышала подробностей о ярмарке.
«Экой скверный барин! —
думал про себя Селифан. — Я еще не видал такого барина. То есть плюнуть бы ему
за это! Ты лучше человеку не дай есть, а коня ты должен накормить, потому что конь любит овес. Это его продовольство: что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».
Сидят они на том же месте, одинаково держат голову, их почти готов принять
за мебель и
думаешь, что отроду еще не выходило слово из таких уст; а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется просто: ого-го!
«Что он в самом деле, —
подумал про себя Чичиков, —
за дурака, что ли, принимает меня?» — и прибавил потом вслух...
«Да, как бы не так! —
думал про себя Чичиков, садясь в бричку. — По два с полтиною содрал
за мертвую душу, чертов кулак!»
— Семьдесят восемь, семьдесят восемь, по тридцати копеек
за душу, это будет… — здесь герой наш одну секунду, не более,
подумал и сказал вдруг: — это будет двадцать четыре рубля девяносто шесть копеек! — он был в арифметике силен.
Оставшись один, он даже
подумал о том, как бы ему возблагодарить гостя
за такое в самом деле беспримерное великодушие.
На дороге ли ты отдал душу Богу, или уходили тебя твои же приятели
за какую-нибудь толстую и краснощекую солдатку, или пригляделись лесному бродяге ременные твои рукавицы и тройка приземистых, но крепких коньков, или, может, и сам, лежа на полатях,
думал,
думал, да ни с того ни с другого заворотил в кабак, а потом прямо в прорубь, и поминай как звали.
«Ну что, —
думали чиновники, — если он узнает только просто, что в городе их вот-де какие глупые слухи, да
за это одно может вскипятить не на жизнь, а на самую смерть».
Утопающий, говорят, хватается и
за маленькую щепку, и у него нет в это время рассудка
подумать, что на щепке может разве прокатиться верхом муха, а в нем весу чуть не четыре пуда, если даже не целых пять; но не приходит ему в то время соображение в голову, и он хватается
за щепку.
— Вот говорит пословица: «Для друга семь верст не околица!» — говорил он, снимая картуз. — Прохожу мимо, вижу свет в окне, дай,
думаю себе, зайду, верно, не спит. А! вот хорошо, что у тебя на столе чай, выпью с удовольствием чашечку: сегодня
за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
Ах, да! я ведь тебе должен сказать, что в городе все против тебя; они
думают, что ты делаешь фальшивые бумажки, пристали ко мне, да я
за тебя горой, наговорил им, что с тобой учился и отца знал; ну и, уж нечего говорить, слил им пулю порядочную.
Все мысли их были сосредоточены в это время в самих себе: они
думали, каков-то будет новый генерал-губернатор, как возьмется
за дело и как примет их.
Дело устроено было вот как: как только приходил проситель и засовывал руку в карман, с тем чтобы вытащить оттуда известные рекомендательные письма
за подписью князя Хованского, как выражаются у нас на Руси: «Нет, нет, — говорил он с улыбкой, удерживая его руки, — вы
думаете, что я… нет, нет.
«Столько любви! и
за что? —
думал он в себе.
«Он совсем дурак! —
подумал про себя Чичиков. — Оборвышу позволить, а генералу не позволить!» И вслед
за таким размышлением так возразил ему вслух...
— Вообще о генералах, ваше превосходительство, в общности… то есть, говоря собственно, об отечественных генералах, — сказал Чичиков, а сам
подумал: «Чтой-то я
за вздор такой несу!»
Сидят они двое
за чаем, ни о чем не
думая, вдруг отворяются двери — и ввалилось сонмище.
«Полковник чудаковат», —
подумал <Чичиков>, проехавши наконец бесконечную плотину и подъезжая к избам, из которых одни, подобно стаду уток, рассыпались по косогору возвышенья, а другие стояли внизу на сваях, как цапли. Сети, невода, бредни развешаны были повсюду. Фома Меньшой снял перегородку, коляска проехала огородом и очутилась на площади возле устаревшей деревянной церкви.
За церковью, подальше, видны были крыши господских строений.
С соболезнованием рассказывал он, как велика необразованность соседей помещиков; как мало
думают они о своих подвластных; как они даже смеялись, когда он старался изъяснить, как необходимо для хозяйства устроенье письменной конторы, контор комиссии и даже комитетов, чтобы тем предохранить всякие кражи и всякая вещь была бы известна, чтобы писарь, управитель и бухгалтер образовались бы не как-нибудь, но оканчивали бы университетское воспитанье; как, несмотря на все убеждения, он не мог убедить помещиков в том, что какая бы выгода была их имениям, если бы каждый крестьянин был воспитан так, чтобы, идя
за плугом, мог читать в то же время книгу о громовых отводах.
— Да никакого толку не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас, что в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено, что все водят
за нос барина. Он
думает, что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все
думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься
за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
«Дурак! —
подумал Чичиков. — Да я бы
за этакой тетушкой ухаживал, как нянька
за ребенком!»
«Кто бы такой был этот Чичиков? —
думал брат Василий. — Брат Платон на знакомства неразборчив и, верно, не узнал, что он
за человек». И оглянул он Чичикова, насколько позволяло приличие, и увидел, что он стоял, несколько наклонивши голову и сохранив приятное выраженье в лице.
Это, по-видимому, незначительное обстоятельство совершенно преклонило хозяина к удовлетворению Чичикова. Как, в самом деле, отказать такому гостю, который столько ласк оказал его малютке и великодушно поплатился
за то собственным фраком? Леницын
думал так: «Почему ж, в самом деле, не исполнить его просьбы, если уж такое его желание?» [Окончание главы в рукописи отсутствует.]………………………………………………
— Афанасий Васильевич, — сказал князь в раздумье, — я об этом
подумаю, а покуда благодарю вас очень
за совет.
Поверьте-с, Павел Иванович, что покамест, брося все то, из-за чего грызут и едят друг друга на земле, не
подумают о благоустройстве душевного имущества, не установится благоустройство и земного имущества.
Неточные совпадения
Еще страшней, еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что
подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин
за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.
«Не влюблена ль она?» — «В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я
думала: пойдет авось; // Куда! и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка?
за чем же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то уж дам хоть я взаймы».
Но грустно
думать, что напрасно // Была нам молодость дана, // Что изменяли ей всечасно, // Что обманула нас она; // Что наши лучшие желанья, // Что наши свежие мечтанья // Истлели быстрой чередой, // Как листья осенью гнилой. // Несносно видеть пред собою // Одних обедов длинный ряд, // Глядеть на жизнь как на обряд // И вслед
за чинною толпою // Идти, не разделяя с ней // Ни общих мнений, ни страстей.
Я
думаю, казаки, зевающие на своих вышках, видя меня скачущего без нужды и цели, долго мучились этою загадкой, ибо, верно, по одежде приняли меня
за черкеса.
— Это лошадь отца моего, — сказала Бэла, схватив меня
за руку; она дрожала, как лист, и глаза ее сверкали. «Ага! —
подумал я, — и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь!»