Неточные совпадения
На балы если вы едете,
то именно для
того, чтобы повертеть ногами
и позевать в руку;
а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с веретеном, с гребнями;
и сначала будто
и делом займутся: веретена шумят, льются песни,
и каждая не подымет
и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом — подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы
и заведутся такие штуки, что
и рассказать нельзя.
Зато уже как пожалуете в гости,
то дынь подадим таких, каких вы отроду, может быть, не ели;
а меду,
и забожусь, лучшего не сыщете на хуторах.
Подходил к одному возу, щупал другой, применивался к ценам;
а между
тем мысли его ворочались безостановочно около десяти мешков пшеницы
и старой кобылы, привезенных им на продажу.
— Эге-ге-ге, земляк! да ты мастер, как вижу, обниматься!
А я на четвертый только день после свадьбы выучился обнимать покойную свою Хвеську, да
и то спасибо куму: бывши дружкою,уже надоумил.
— Что ж, Параска, — сказал Черевик, оборотившись
и смеясь к своей дочери, — может,
и в самом деле, чтобы уже, как говорят, вместе
и того… чтобы
и паслись на одной траве! Что? по рукам?
А ну-ка, новобранный зять, давай магарычу!
— Нет, это не по-моему: я держу свое слово; что раз сделал,
тому и навеки быть.
А вот у хрыча Черевика нет совести, видно,
и на полшеляга: сказал, да
и назад… Ну, его
и винить нечего, он пень, да
и полно. Все это штуки старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули на все бока! Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый перевешал всех
тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам…
— Сущая безделица, Хавронья Никифоровна; батюшка всего получил за весь пост мешков пятнадцать ярового, проса мешка четыре, книшей с сотню,
а кур, если сосчитать,
то не будет
и пятидесяти штук, яйца же большею частию протухлые. Но воистину сладостные приношения, сказать примерно, единственно от вас предстоит получить, Хавронья Никифоровна! — продолжал попович, умильно поглядывая на нее
и подсовываясь поближе.
К этому присоединились еще увеличенные вести о чуде, виденном волостным писарем в развалившемся сарае, так что к ночи все теснее жались друг к другу; спокойствие разрушилось,
и страх мешал всякому сомкнуть глаза свои;
а те, которые были не совсем храброго десятка
и запаслись ночлегами в избах, убрались домой.
—
А! Голопупенко, Голопупенко! — закричал, обрадовавшись, Солопий. — Вот, кум, это
тот самый, о котором я говорил тебе. Эх, хват! вот Бог убей меня на этом месте, если не высуслил при мне кухоль мало не с твою голову,
и хоть бы раз поморщился.
Раз один из
тех господ — нам, простым людям, мудрено
и назвать их — писаки они не писаки,
а вот
то самое, что барышники на наших ярмарках.
Тетка покойного деда рассказывала, —
а женщине, сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь сказано, нежели назвать кого красавицею, — что полненькие щеки козачки были свежи
и ярки, как мак самого тонкого розового цвета, когда, умывшись божьею росою, горит он, распрямляет листики
и охорашивается перед только что поднявшимся солнышком; что брови словно черные шнурочки, какие покупают теперь для крестов
и дукатов девушки наши у проходящих по селам с коробками москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в ясные очи; что ротик, на который глядя облизывалась тогдашняя молодежь, кажись, на
то и создан был, чтобы выводить соловьиные песни; что волосы ее, черные, как крылья ворона,
и мягкие, как молодой лен (тогда еще девушки наши не заплетали их в дрибушки, перевивая красивыми, ярких цветов синдячками), падали курчавыми кудрями на шитый золотом кунтуш.
Наконец снега стали таять,
и щука хвостом лед расколотила,
а Петро все
тот же,
и чем далее,
тем еще суровее.
Узнали, что это за птица: никто другой, как сатана, принявший человеческий образ для
того, чтобы отрывать клады;
а как клады не даются нечистым рукам, так вот он
и приманивает к себе молодцов.
Вот
и померещилось, — еще бы ничего, если бы одному,
а то именно всем, — что баран поднял голову, блудящие глаза его ожили
и засветились,
и вмиг появившиеся черные щетинистые усы значительно заморгали на присутствующих.
Вот теперь на этом самом месте, где стоит село наше, кажись, все спокойно;
а ведь еще не так давно, еще покойный отец мой
и я запомню, как мимо развалившегося шинка, который нечистое племя долго после
того поправляло на свой счет, доброму человеку пройти нельзя было.
Вот что,
а не
то что… — продолжал он, подходя к первой попавшейся хате,
и остановился перед окошком, скользя пальцами по стеклу
и стараясь найти деревянную ручку.
«
А чтоб ты подавился этими галушками!» — подумала голодная теща; как вдруг
тот поперхнулся
и упал.
— Так бы, да не так вышло: с
того времени покою не было теще. Чуть только ночь, мертвец
и тащится. Сядет верхом на трубу, проклятый,
и галушку держит в зубах. Днем все покойно,
и слуху нет про него;
а только станет примеркать — погляди на крышу, уже
и оседлал, собачий сын, трубу.
—
А что до этого дьявола в вывороченном тулупе,
то его, в пример другим, заковать в кандалы
и наказать примерно. Пусть знают, что значит власть! От кого же
и голова поставлен, как не от царя? Потом доберемся
и до других хлопцев: я не забыл, как проклятые сорванцы вогнали в огород стадо свиней, переевших мою капусту
и огурцы; я не забыл, как чертовы дети отказались вымолотить мое жито; я не забыл… Но провались они, мне нужно непременно узнать, какая это шельма в вывороченном тулупе.
— «
А вследствие
того, приказываю тебе сей же час женить твоего сына, Левка Макогоненка, на козачке из вашего же села, Ганне Петрыченковой,
а также починить мосты на столбовой дороге
и не давать обывательских лошадей без моего ведома судовым паничам, хотя бы они ехали прямо из казенной палаты. Если же, по приезде моем, найду оное приказание мое не приведенным в исполнение,
то тебя одного потребую к ответу. Комиссар, отставной поручик Козьма Деркач-Дришпановский».
— Вот что! — сказал голова, разинувши рот. — Слышите ли вы, слышите ли: за все с головы спросят,
и потому слушаться! беспрекословно слушаться! не
то, прошу извинить…
А тебя, — продолжал он, оборотясь к Левку, — вследствие приказания комиссара, — хотя чудно мне, как это дошло до него, — я женю; только наперед попробуешь ты нагайки! Знаешь —
ту, что висит у меня на стене возле покута? Я поновлю ее завтра… Где ты взял эту записку?
Только заране прошу вас, господа, не сбивайте с толку;
а то такой кисель выйдет, что совестно будет
и в рот взять.
Сообразя все, дед заключил, что, верно, черт приходил пешком,
а как до пекла не близко,
то и стянул его коня.
К счастью еще, что у ведьмы была плохая масть; у деда, как нарочно, на
ту пору пары. Стал набирать карты из колоды, только мочи нет: дрянь такая лезет, что дед
и руки опустил. В колоде ни одной карты. Пошел уже так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла. «Вот тебе на! это что? Э-э, верно, что-нибудь да не так!» Вот дед карты потихоньку под стол —
и перекрестил: глядь — у него на руках туз, король, валет козырей;
а он вместо шестерки спустил кралю.
А того горохового панича, что рассказывал таким вычурным языком, которого много остряков
и из московского народу не могло понять, уже давно нет.
А тот… ну, бог с ним! он думает, что без его сказок
и обойтиться нельзя.
А между
тем его дочка, красавица на всем селе, останется дома,
а к дочке, наверное, придет кузнец, силач
и детина хоть куда, который черту был противнее проповедей отца Кондрата.
Чуб долго еще ворчал
и бранился,
а между
тем в
то же время раздумывал, на что бы решиться.
Если бы она ходила не в плахте
и запаске,
а в каком-нибудь капоте,
то разогнала бы всех своих девок.
«Да, парубки, вам ли чета я? вы поглядите на меня, — продолжала хорошенькая кокетка, — как я плавно выступаю; у меня сорочка шита красным шелком.
А какие ленты на голове! Вам век не увидать богаче галуна! Все это накупил мне отец мой для
того, чтобы на мне женился самый лучший молодец на свете!»
И, усмехнувшись, поворотилась она в другую сторону
и увидела кузнеца…
А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник в церковь, надевши яркую плахту с китайчатою запаскою,
а сверх ее синюю юбку, на которой сзади нашиты были золотые усы,
и станет прямо близ правого крылоса,
то дьяк уже верно закашливался
и прищуривал невольно в
ту сторону глаза; голова гладил усы, заматывал за ухо оселедец
и говорил стоявшему близ его соседу: «Эх, добрая баба! черт-баба!»
Он не преминул рассказать, как летом, перед самою петровкою, когда он лег спать в хлеву, подмостивши под голову солому, видел собственными глазами, что ведьма, с распущенною косою, в одной рубашке, начала доить коров,
а он не мог пошевельнуться, так был околдован; подоивши коров, она пришла к нему
и помазала его губы чем-то таким гадким, что он плевал после
того целый день.
Черт между
тем не на шутку разнежился у Солохи: целовал ее руку с такими ужимками, как заседатель у поповны, брался за сердце, охал
и сказал напрямик, что если она не согласится удовлетворить его страсти
и, как водится, наградить,
то он готов на все: кинется в воду,
а душу отправит прямо в пекло.
—
А, Вакула, ты тут! здравствуй! — сказала красавица с
той же самой усмешкой, которая чуть не сводила Вакулу с ума. — Ну, много наколядовал? Э, какой маленький мешок!
А черевики, которые носит царица, достал? достань черевики, выйду замуж! —
И, засмеявшись, убежала с толпою.
— Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся на
том свете;
а на этом уже не гулять нам вместе. Прощайте, не поминайте лихом! Скажите отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца
и Божией Матери, грешен, не обмалевал за мирскими делами. Все добро, какое найдется в моей скрыне, на церковь! Прощайте!
Причина этому была, может быть, лень,
а может,
и то, что пролезать в двери делалось для него с каждым годом труднее.
«Нет, этот, — подумал Вакула про себя, — еще ленивее Чуба:
тот, по крайней мере, ест ложкою,
а этот
и руки не хочет поднять!»
Но как скоро услышал решение своей дочери,
то успокоился
и не хотел уже вылезть, рассуждая, что к хате своей нужно пройти, по крайней мере, шагов с сотню,
а может быть,
и другую.
— Это дьяк! — произнес изумившийся более всех Чуб. — Вот тебе на! ай да Солоха! посадить в мешок… То-то, я гляжу, у нее полная хата мешков… Теперь я все знаю: у нее в каждом мешке сидело по два человека.
А я думал, что она только мне одному… Вот тебе
и Солоха!
— Я думаю, каждый, кто ни пройдет по улице в шубе,
то и заседатель,
то и заседатель!
а те, что катаются в таких чудных бричках со стеклами,
те когда не городничие,
то, верно, комиссары,
а может, еще
и больше».
Черт в одну минуту похудел
и сделался таким маленьким, что без труда влез к нему в карман.
А Вакула не успел оглянуться, как очутился перед большим домом, вошел, сам не зная как, на лестницу, отворил дверь
и подался немного назад от блеска, увидевши убранную комнату; но немного ободрился, узнавши
тех самых запорожцев, которые проезжали через Диканьку, сидевших на шелковых диванах, поджав под себя намазанные дегтем сапоги,
и куривших самый крепкий табак, называемый обыкновенно корешками.
—
А вы не познали? — сказал кузнец, — это я, Вакула, кузнец! Когда проезжали осенью через Диканьку,
то прогостили, дай Боже вам всякого здоровья
и долголетия, без малого два дни.
И новую шину тогда поставил на переднее колесо вашей кибитки!
Чуб выпучил глаза, когда вошел к нему кузнец,
и не знал, чему дивиться:
тому ли, что кузнец воскрес,
тому ли, что кузнец смел к нему прийти, или
тому, что он нарядился таким щеголем
и запорожцем. Но еще больше изумился он, когда Вакула развязал платок
и положил перед ним новехонькую шапку
и пояс, какого не видано было на селе,
а сам повалился ему в ноги
и проговорил умоляющим голосом...
Всего только год жил он на Заднепровье,
а двадцать один пропадал без вести
и воротился к дочке своей, когда уже
та вышла замуж
и родила сына.
Между
тем молодицы
и дивчата, утершись шитыми платками, выступали снова из рядов своих;
а парубки, схватившись в боки, гордо озираясь на стороны, готовы были понестись им навстречу, — как старый есаул вынес две иконы благословить молодых.
Все вышли. Из-за горы показалась соломенная кровля:
то дедовские хоромы пана Данила. За ними еще гора,
а там уже
и поле,
а там хоть сто верст пройди, не сыщешь ни одного козака.
Не рано проснулся Бурульбаш после вчерашнего веселья
и, проснувшись, сел в углу на лавке
и начал наточивать новую, вымененную им, турецкую саблю;
а пани Катерина принялась вышивать золотом шелковый рушник. Вдруг вошел Катеринин отец, рассержен, нахмурен, с заморскою люлькою в зубах, приступил к дочке
и сурово стал выспрашивать ее: что за причина
тому, что так поздно воротилась она домой.
—
А вот это дело, дорогой тесть! На это я тебе скажу, что я давно уже вышел из
тех, которых бабы пеленают. Знаю, как сидеть на коне. Умею держать в руках
и саблю острую. Еще кое-что умею… Умею никому
и ответа не давать в
том, что делаю.
— Думай себе что хочешь, — сказал Данило, — думаю
и я себе. Слава богу, ни в одном еще бесчестном деле не был; всегда стоял за веру православную
и отчизну, — не так, как иные бродяги таскаются бог знает где, когда православные бьются насмерть,
а после нагрянут убирать не ими засеянное жито. На униатов [Униаты — принявшие унию,
то есть объединение православной церкви с католической под властью римского папы.] даже не похожи: не заглянут в Божию церковь. Таких бы нужно допросить порядком, где они таскаются.
— Да, сны много говорят правды. Однако ж знаешь ли ты, что за горою не так спокойно? Чуть ли не ляхи стали выглядывать снова. Мне Горобець прислал сказать, чтобы я не спал. Напрасно только он заботится; я
и без
того не сплю. Хлопцы мои в эту ночь срубили двенадцать засеков. Посполитство [Посполитство — польские
и литовские паны.] будем угощать свинцовыми сливами,
а шляхтичи потанцуют
и от батогов.