— Да вот так же, вам всегда везет, и сейчас тоже! Вчера приехал ко мне мой бывший денщик, калмык, только что из полка отпущенный на льготу! Прямо с поезда, проездом в свой улус, прежде ко мне повидаться, к своему командиру…
Я еду на поезд — а он навстречу на своем коне… Триста монет ему давали в Москве — не отдал! Ну, я велел ему дожидаться, — а вышло кстати… Вот он вас проводит, а потом и мою лошадь приведет… Ну, как, довольны? — и хлопнул меня по плечу.
Неточные совпадения
Мы
поехали в ресторан Тестова, или, как говорилось в Москве, «к Тестову», —
я вдвоем с Соболевским, а Пагануцци полностью занял у извозчика убогую пролетку, у которой даже рессоры погнулись и колесо визжало о железо крыла.
Это был второй случай молниеносной холеры. Третий
я видел в глухой степи, среди артели косцов, возвращавшихся с полевых работ на родину. Мы
ехали по жаре шагом. Впереди шли семеро косцов. Вдруг один из них упал, и все бросились вперед по дороге бежать. Остался только один, который наклонился над упавшим, что-то делал около него, потом бросился догонять своих. Мы поскакали наперерез бежавшим и поймали последнего.
— Что делать? А вот сперва выпить хорошего вина, а потом оно и покажет, что делать… А дело-то простое. Сейчас
едем ко
мне на хутор: там у
меня такой третьегодняшний самодав — пальчики оближешь! Да и старые вина есть первосортные, — отец сам давит… Вот уж выморозки так выморозки — ум проглотишь! Ни у Соколова, ни у Меркуловского ничего подобного!
Я ничего не сказал калмыку, а только заявил, что завтра
поедем прямо в Новочеркасск, а в Старочеркасск заезжать не будем, хотя там висят на паперти собора цепи Стеньки Разина, которые
я давно мечтал посмотреть.
Если
я не
поехал посмотреть эти цепи, так значит, уж
мне плохо пришлось!
Я даже отказался, к великому горю Ивана, ужинать и, по обыкновению завернувшись в бурку, седло под голову, лег спать, предварительно из фляги потянув полыновки и еще какой-то добавленной в нее стариком спиртуозной, очень вкусной смеси.
Вот тогда еще узнал
я о казни на Болоте — рылся у нас в архивах, хотел в Москву
ехать, куда донские дела того времени были от нас отосланы, а как случилась беда — все бросил!
Накануне народного праздника вечером, усталый от дневной корреспондентской работы,
я прямо из редакции «Русских ведомостей» решил
поехать в скаковой павильон на Ходынку и осмотреть оттуда картину поля, куда с полудня шел уже народ.
Я вскочил на пролетку, и мы
поехали по шоссе, кипящему народом.
— Сегодня к двенадцати генерал-губернатор, князь В.А. Долгоруков, вызывает, купцы нажаловались, беда будет, а ты приходи в четыре часа в тестовский трактир,
я от князя прямо туда.
Ехать боюсь!
— Вчера
мне исправник Афанасьев дал. Был
я у него в уездном полицейском управлении, а он
мне его по секрету и дал. Тут за несколько лет собраны протоколы и вся переписка о разбойнике Чуркине.
Я буду о нем роман писать. Тут все его похождения, а ты съезди в Гуслицы и сделай описание местностей, где он орудовал. Разузнай, где он бывал, трактиры опиши, дороги, притоны… В Законорье у него домишко был, подробнее собери сведения.
Я тебе к становому карточку от исправника дам, к нему и
поедешь.
— Карточку, пожалуй,
я исправничью на всякий случай возьму, а к становому не
поеду, у
меня приятель в Ильинском погосте есть, трактирщик, на охоту езжал с ним.
Много сборщики набирали.
Мне показывали дома с заколоченными окнами и дверями — это
поехали с «викторками» и «малашками» за подаянием. «Викторками» и «малашками» называли издавна фальшивые документы: паспорта фальшивые делал когда-то какой-то Викторка, и свидетельства о сгоревших домах мастерил с печатями Малашкин, волостной писарь. Платили ему за вид на жительство три рубля, а за «малашку» — рубль.
Я.А. Фейгин
поехал в Петербург и благодаря своим знакомствам ухитрился перефасонить свой «Курьер торговли и промышленности» на ежедневную газету «Курьер» с довольно обширной программой, но и с предварительной цензурой.
Меня, — продолжал рассказ В.М. Дорошевич, — принял судебный следователь Баренцевич, которому
я отрекомендовался репортером: «Опоздали, батенька! Гиляровский из „Русских ведомостей“ уже был и все знает. Только сейчас вышел… Вон
едет по дороге!»
Я был оскорблен в лучших своих чувствах, и как
я тебя в тот миг ненавидел!
Благодаря этому билету такими же правами
я пользовался и на Всероссийской Нижегородской выставке, куда
поехал с Амфитеатровым.
И опять вспомнил слова моего отца, когда
ехал на пароходе вниз по матушке по Волге, но на этот раз
я уже не сожалел о том, что на выставке забыл их.
Из Нижнего
я выехал в первой половине июня на старом самолетском пароходе «Гоголь», где самое лучшее было — это жизнерадостный капитан парохода, старый волгарь Кутузов, знавший каждый кусок Волги и под водой и на суше как свою ладонь. Пассажиров во всех трех классах было масса. Многие из них
ехали с выставки, но все, и бывшие, и не бывшие на выставке, ругались и критиковали. Лейтмотив был у всех...
Я расхохотался им в лицо — и после раскаялся. Они были правы: меньше риска было бы уехать в тот день, но тогда не стоило бы
ехать — это позор для журналиста убежать от такого события.
Уезжал
я обычно в зимовники на паре в легком экипаже,
ехал не торопясь, имея всегда в тележке кулек бубликов или булок, и раздавал их встречным пешеходам.
— Уговорил
меня Владимир Алексеевич!
Едем в гирла!
Добчинский. Молодой, молодой человек; лет двадцати трех; а говорит совсем так, как старик: «Извольте, говорит,
я поеду и туда, и туда…» (размахивает руками),так это все славно. «Я, говорит, и написать и почитать люблю, но мешает, что в комнате, говорит, немножко темно».