Неточные совпадения
Приняв от него это благословение, я распрощался с милыми людьми, —
и мы с Иваном очутились в выгоревшей, пыльной степи… Дальнейшие подробности со всеми ужасами опускаю, —
да мне они уж
и не казались особенными ужасами после моей командировки несколько лет
тому назад за Волгу, в Астраханские степи, на чуму, где в киргизских кибитках валялись разложившиеся трупы, а рядом шевелились черные, догнивающие люди.
И никакой помощи ниоткуда я там не видел!
— На Рождество трешную допрежь
того давали, на Пасху трешную, а теперь, гляди, дивиденд, проваленные, придумали,
да вместо шести рублей семьдесят восемь копеек отвалили!
Да пропадите вы пропадом! —
и ушла с места, не попрощавшись.
Ломоносов был не Ломоносов, а Свистунов, бывший конторщик, горький пьяница. Что он Свистунов, почти никто не знал: Ломоносов
да Ломоносов. А это прозвище он получил за
то, что у него в драке когда-то был переломлен нос
и торчал кончик его как-то вправо. Он давал торговые сведения
и, как говорили, собирал милостыню по церквам на паперти.
Н.П. Гиляров-Платонов был человеком именно не от мира сего. Он спал днем, работал ночью, редко кого принимал у себя, кроме ближайших сотрудников,
да и с
теми мало разговаривал.
Сотрудникам платили по грошам
и то редко наличными, но никто не уходил, — голодали,
да работали. Сам Абрам Яковлевич был очень мил
и симпатичен, его бедность была налицо,
и всякий старался помочь ему, а он надеялся на успех
и сыпал обещаниями...
— Я бы принес, Николай Иванович,
да ведь вы подведете, как тогда с Гужоном было, он сдал вам объявление, а вы в
том же номере
и написали, что завод Гужона всю Москву-реку заразил из потайных труб нечистотами.
Придорожные грабители Н.
И. Пастухова никогда не трогали потому, что
и по костюму видно, что денег у такого прохожего не предвидится,
да, кроме
того, он их
то папироской угостит,
то, захватив с собой бутылку водки на дачу, разопьет с ними где-нибудь в канаве.
Все сводилось к
тому, что Васька Чуркин, бывший фабричный, пьяница, со своей шайкой грабил по дорогам
и чужих
и своих, обворовывал клети
да ходил по хозяевам-фабрикантам по нескольку раз в год.
Происхождение «Курьера» имеет свою историю, которая, конечно, теперь забыта,
да и в
те времена знали ее далеко не все.
И то знали кусочками, каждый свое.
Я всегда вспоминал эти слова не вовремя. Надо было бы их вспомнить
и на другой день, на каком-то торжественном обеде, где я проговорил
то, что было не по месту
и не по времени,
да еще пустил какой-то экспромт про очень высокопоставленную особу.
Проверять мои слова, конечно, никому не приходило в голову, а о паспорте в
те времена
и в
тех местах вообще никто
и не спрашивал,
да он никому
и не был нужен. Судили
и ценили человека по работе, а не по бумагам. Молнией сверкнули в памяти дни, проведенные мною в зимовнике,
и вся обстановка жизни в нем.
Слушал я старика, а все одна думушка в голове: эх, была не была!
Да и давай ему описывать его зимовник
тех времен вплоть до обстановки комнат, погреба с вином,
и даже о здоровье жены Анны Степановны спросил. С растущим удивлением он смотрел на меня
и шевелил беззвучно губами — будто слово не выходило, а сказать что-то очень хотелось.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра,
да и то в минуту самого головоломного дела.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —