Неточные совпадения
Первый, кого я
увидел,
был А.Е. Крепов, переводчик с иностранного, старичок в очках, наклонившийся над какой-то французской газетой, в которой делал отметки карандашом.
Какое счастье
было для молодого журналиста, кроме ежедневных заметок без подписи,
видеть свою подпись, иногда полной фамилией, иногда «В. Г-ский», под фельетонами полосы на две, на три, рядом с корифеями! И какая радость
была, что эти корифеи обращали внимание на мои напечатанные в газете фельетоны и хорошо отзывались о них, как, например, М.Е. Салтыков-Щедрин о моем первом рассказе «Человек и собака».
Первая встреча с холерой
была у меня при выходе из вагона в Ростове. Подхожу к двери в зал первого класса — и передо мной грохается огромный, толстый швейцар, которого я
увидел еще издали, сходя с площадки вагона. Оказалось — случай молниеносной холеры. Во время моей поездки я
видел еще два таких случая, а слышал о них часто.
Это
был второй случай молниеносной холеры. Третий я
видел в глухой степи, среди артели косцов, возвращавшихся с полевых работ на родину. Мы ехали по жаре шагом. Впереди шли семеро косцов. Вдруг один из них упал, и все бросились вперед по дороге бежать. Остался только один, который наклонился над упавшим, что-то делал около него, потом бросился догонять своих. Мы поскакали наперерез бежавшим и поймали последнего.
Дня через три вдруг я
вижу в этой газете заметку «Средство от холеры» — по цензурным условиям ни о Донской области, ни о корреспонденте «Русских ведомостей» не упоминалось, а
было напечатано, что «редактор журнала „Спорт“ В.А. Гиляровский заболел холерой и вылечился калмыцким средством: на лошади сделал десять верст галопа по скаковому кругу — и болезнь как рукой сняло».
Свежий и выспавшийся, я надел фрак со всеми регалиями, как надо
было по обязанностям официального корреспондента, и в 10 часов утра пошел в редакцию. Подхожу к Тверской части и
вижу брандмейстера, отдающего приказание пожарным, выехавшим на площадь на трех фурах, запряженных парами прекрасных желтопегих лошадей. Брандмейстер обращается ко мне...
Милый
был слон! Но бывали весенние дни, когда он бунтовал, и его заранее,
видя признаки наступающей поры любви, очень крепко приковывали на специальные цепи.
Редакционная компания «Листка» гуливала часто. Как-то летом, до солнышка, вышла она из загородного ресторана и
увидела, что едет огромная фура для перевозки мебели, запряженная парой огромных битюгов, в ней
была навалена солома для упаковки.
Детишки не унимались, и, только
видя, что «старый барин» зашевелился в лодке, и боясь, что он причалит к берегу и поймает их, они бросились бежать с громким криком и озираясь на сердитого «дедушку», который
был не на шутку взбешен.
Люди, не зараженные предрассудками, могут объяснить это простой случайностью, но многие из тех, кто
был свидетелем передаваемого случая,
увидели в нем нечто иное.
Распространение газеты зависело от энергии участкового пристава и характера участка, которым пристав этот ведал. Так, в Арбатской и Пречистенской частях этой газеты и не
увидишь, хотя каждый домовладелец обязан
был на нее подписываться. Эти два участка
были населены дворянством, которое гнало полицейских, приходивших с подписной книгой на газету. Зато в некоторых более подходящих участках
были приставы, ревностно заботившиеся о доходах газеты, причем, конечно, не забывали и о своем кармане.
— Здесь, вот
видите, на первой странице высочайшие приказы и обязательные постановления напечатаны. Их обязан знать каждый обыватель. Берите газету, располагайтесь на травке и выучите наизусть пока первую страницу. Да чтоб без ошибок
было! А кто выучит — пусть доложит мне, я проэкзаменую сам.
В буфете театра Корша я
увидел Пятницкого, который с молодым Гамбринусом
пил пиво, и тут при первом взгляде на новоиспеченного редактора вспомнились мне пушкинские строки, а на другой день я полюбопытствовал посмотреть и открытый им «васисдас», в котором я и прочитал рассказ о немце и щенке в отделе хозяйственных сведений.
Я, кажется,
был одним из немногих, который входил к нему без доклада даже в то время, когда он пишет свой фельетон с короткими строчками и бесчисленными точками.
Видя, что В.М. Дорошевич занят, я молча ложился на диван или читал газеты. Напишет он страницу, прочтет мне, позвонит и посылает в набор. У нас
была безоблачная дружба, но раз он на меня жестоко обозлился, хотя ненадолго.
Мне посчастливилось
быть в центре урагана. Я
видел его начало и конец: пожелтело небо, налетели бронзовые тучи, мелкий дождь сменился крупным градом, тучи стали черными, они задевали колокольни.
— Попробуем что-нибудь сделать; здесь проездом Суворин, я сегодня его
увижу и попрошу, чтоб он записал тебя мне в помощники по Москве и выхлопотал тебе корреспондентский билет, ему ни в чем не откажут, ты же наш сотрудник притом. Тогда ты
будешь писать в «Русские ведомости», а мне поможешь для «Нового времени» в Нижнем на выставке.
И
вижу я, что моя публика смутилась, а Савва Морозов даже бутылку шампанского отставил в другую сторону, хотя у меня фужер
был пустой. Только один Бугров поддержал меня...
— Минина — Пожарного
видели… А потом в «Эрмитаж» зашли… Хотели еще вчера поглядеть, да не попали, в городе заканителились… Известно, дело наше хлебное, торговое — тот хорош, другой надобен… Да мы еще побываем на выставке, когда она вся сполна
будет.
26 мая вместо еженедельного иллюстрированного приложения к газете
был выпущен огромный портрет Пушкина в красках. Потом много лет я
видел его в рамках на стенах москвичей…
Да, это
было так. Мне удалось узнать, что еще жива В.А. Нащокина и ютится где-то в подмосковном селе Всехсвятском. Я нашел ее на задворках, в полуразрушенном флигельке. Передо мной на ветхом кресле сидела ветхая, ветхая старушка, одна-одинешенька. Ее сын, уже с проседью, я
видел его после на скачках в потрепанном виде,
был без места и ушел в Москву, а его дети убежали играть.
С первого же раза я
был поражен и очарован красой и резвостью скаковых лошадей. Во время моих поездок по задонским зимовникам еще почти не
было чистокровных производителей, а только полукровные. Они и тогда поражали меня красотой и силой, но им далеко
было до того, что я
увидел на московском ипподроме.
Было бесконечно жаль
видеть Белград, который так недавно я
видел ликующим, в таком терроре. Мне
было ясно, что Милан воспользуется обстоятельствами и сосчитается со своими противниками.
В ночь на 29 июня, Петров день, над Белградом
был страшный тропический ливень с грозой. Я сидел у окна гостиничного номера и
видел только одно поминутно открывающееся небо, которое бороздили зигзаги молний. Взрывы грома заглушали шум ливня.
Явился как-то на зимовник молодой казак, Иван Подкопаев, нанялся в табунщики, оказался прекрасным наездником и вскоре стал первым помощником старика. Казак влюбился в хозяйскую дочь, а та в него. Мать,
видя их взаимность, хотела их поженить, но гордый отец мечтал ее
видеть непременно за офицером, и
были приезжавшие ремонтеры, которые не прочь бы жениться на богатой коннозаводчице.
Любил меня старик и жена его, могучая старуха, сохранившая
былую красоту в сединах своих. Таких я
видел только среди низового донского казачества, среди гребенцов, на Кубани, на Тереке в старые годы.
Я
увидел В.И. Ковалевского уже окруженного толпой начальства, и городской голова Хмельницкий подошел ко мне, чтобы представить меня В.И. Ковалевскому, но этого делать не пришлось, так как, обрадовавшись встрече, мы обнялись и расцеловались. Пока происходил осмотр выставки, в павильоне
был сервирован завтрак.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский
видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани
видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу
видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то
было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как
была.
Прекрасны вы, брега Тавриды, // Когда вас
видишь с корабля // При свете утренней Киприды, // Как вас впервой
увидел я; // Вы мне предстали в блеске брачном: // На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан
был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.