Неточные совпадения
Чаще других усовещевал он Семилетова, который во хмелю был буен, но, чуть показывался Григорий Иванович, сразу
же стихал как в воду опущенный. Однако был случай, когда Григорьев его выгнал. Напившись в ресторанчике Пустовалова, Ваня поднялся наверх, где шла репетиция. Идет, шатаясь во
все стороны,
и угрожающе орет, размахивая кулачищем...
И сдержала Надя свое слово, но
все же театра не миновала.
Да
и некогда ей было: с первого
же года пошли дети,
и вся она отдалась воспитанию их.
Почти
все поехали в Москву на великопостный актерский съезд, а «свои» — семья старых друзей-актеров — остались,
и тут
же была составлена маленькая труппа из десяти человек, с которой Григорьев обыкновенно ездил по ярмаркам
и маленьким городкам.
Так без пальто
и проходил Изорин
весь сезон, появляясь в своем заграничном плаще, ночью служившем ему одеялом,
и в поношенной уже чесучовой паре, которую часто отдавал в стирку, а пока стирали, ходил на репетиции, эффектно задрапировавшись в тот
же плащ. Наконец Григорьев сам привез ему от портного казинетовые штаны
и пиджак.
Хозяин, видя наши костюмы, на другой
же день стал требовать деньги
и уже не давал самовара, из которого мы грелись простым кипятком с черным хлебом, так как о чае-сахаре мы могли только мечтать. Корсиков днем ушел
и скрылся. Я ждал его
весь день.
— А вот кому! Когда при деньгах вы встретите действительно хорошего человека, отдайте ему эти деньги или сразу
все, или несколькими частями —
и, значит, мы квиты. А тех, которым вы дадите деньги, обяжете словом поступить так
же, как вы.
И пойдет наша четвертная по свету гулять много лет, а может,
и разрастется. Ежели когда будет нужда в деньгах — пишите, еще вышлю. Всякое бывает на чужой стороне…
Крякнул ключ, завизжала окованная железом дверь,
и мы очутились в потемках — только можно было разглядеть два окна: одно полутемное, заросшее паутиной, другое посветлее.
И вся эта масса хлама была сплошь покрыта пылью, как одеялом, только слева непонятные контуры какие-то торчали. Около двери, налево, широкая полка, на ней сквозь пыль можно рассмотреть шлемы, короны, латы, конечно бумажные. Над ними висели такие
же мечи, сабли, шестоперы.
— Да куда
же, кроме вас, Анна Алексеевна. Художник В. В. Пукирев только что вошел в славу. Его картина, имевшая огромный успех на выставке, облетела
все иллюстрированные журналы. Ее, еще не конченную, видел в мастерской П. М. Третьяков, пришел в восторг
и тут
же, «на корню», по его обычному выражению, купил для своей галереи.
И сейчас эта картина там: «Неравный брак». Старый звездоносец-чинуша, высохший, как мумия, в орденах
и ленте,
и рядом юная невеста,
и
Каждый московский театр имел свою публику. Самая требовательная
и строгая публика была в Малом театре. На первых представлениях всегда бывали одни
и те
же строгие, истинные любители искусства. Люди, повидавшие
все лучшее за границей, они в состоянии были заплатить огромные деньги барышникам или при помощи связей
и знакомств получить билеты из кассы.
Все остальные театры
и в столицах
и в провинции в это время молчали. Только предприимчивая Шкаморда ухитрялась по уездным городам
и подмосковным фабрикам делать то
же, что
и Вильде: ставить сцены из пьес в костюмах. Она нанимала
и возила актеров.
В высокомерной позе, на том
же самом месте, как
и вчера, с красиво поднятым стаканом, полураздетый, но гордый, стоял рядом с К. С. Станиславским мой вчерашний собеседник — оба одного роста.
Все «писаки» были еще совершенно трезвы, но с каждым стаканом лица разгорались
и оживлялась беседа.
Сам
же он всегда был без гроша — раздаст половину, а другую пропьет. А пьян он был постоянно, но всегда тих
и безмолвен. Звали его за глаза Кирюшка-Корнюшка, но
все любили его. Он напивался молча, придя в зрительный зал, неслышно дремал, а то
и засыпал в кресле.
Короткая пауза,
и глаза чтеца
все так
же смотрят,
все так
же куда-то вдаль. Во
все время чтения — ни малейшего движения, ни одного жеста, только лицо
и глаза его недвижимо живут. Он спокойно передает словами то, что переживает, чувствует, ощущает.
И потом так
же спокойно рассказывает о встрече со стариком, который просит его подвезти. Предлагает ему сесть рядом с собой, но тот, бывший барский камердинер, после объявления воли выброшенный наследниками за старостью
и недовольный
всем, еще помнит барскую дисциплину
и, отказавшись, садится рядом с ямщиком на облучок, ворчит
и ругает
все новое, даже волю.
Наконец
и этот путь прегражден; наша тропинка слева, так
же как
и все время пути, жалась к каменной скале, закрывавшей от нас небо, а справа кустарник. Мы прямо уперлись в скалу. Дальше некуда.
О турах я читал в естественной истории еще гимназистом, а об охоте на туров я слышал тогда
же от друга моего отца, от старого
и знаменитого на
всю Вологодскую губернию охотника Ираклиона Корчагина, в кабинете которого среди всевозможных охотничьих трофеев, вплоть до чучела барса, убитого им в молодые годы во время службы на Кавказе, были еще два огромных турьих рога, один как есть натуральный, а другой в серебре, служивший кубком.
Он не знает, что менестрель в поддевке, пропахшей рыбой, как
и все мы, палубные пассажиры, проспавшие между кулями сухой воблы, вдохновленный верблюдом, поет про него, а другой пассажир, в такой
же поддевке, только новенькой
и подпоясанной кавказским поясом, через пятьдесят лет будет писать тоже о нем
и его певце.
Вообще тогда, не раз участвуя в спектаклях в разных провинциальных театрах, я никогда не видел, чтобы играли по печатному экземпляру,
и писанные — думаю, что с одного оригинала, именно такого
же, какой я видел у Песоцкого, — были во
всех театрах.
Сборы
все время хорошие, несмотря на то, что
все были увлечены войной
и волновались, когда получались нерадостные известия. В один из призывов ополченцев я зашел случайно в Думу, где был прием,
и заявил — даже совсем неожиданно для себя — о желании идти охотником, почти так
же, как моему кунаку Are на его призыв ехать с ним «туда-сюда гулять» я ответил: «Едем».
Прекрасный актер, он был такой
же антрепренер. К нему охотно
все шли служить,
и не было случая, чтобы Далматов когда-нибудь не заплатил в срок.
В антрактах эта публика не осаждала буфет, а гуляла группами в глухих аллеях сада. Некоторые группы громко обсуждали игру артистов, спорили. Другие были не так шумны, но
все же оживленны, держались свободно
и вместе с тем скромно, даже серьезно. Зато гудели они в театре, после окончания спектакля вызывали по нескольку раз своих любимцев, а главное — Ермолову.
— Ведь вот насмешил-таки меня, а я уж забыла, когда смеялась.
Все тот
же,
все такой, как
и был.
Все так
же я хожу с отцом в театр, сижу с ним в будке, любуюсь блеском декораций, сверкающими костюмами артистов; слушаю
и не понимаю, а сама не только спросить, а пошевелиться боюсь, чтоб отцу не помешать.
Один из них наклоняется, поднимает череп, что-то говорит с могильщиком, становится так
же и, выпрямив руку, как тогда отец, качает головой, глядит на него, ну, словом,
все, как отец делал,
и тем
же протяжно-жалостным голосом, ну, точь-в-точь отец, говорит: «Бедный Йорик!»
«Первый в Дании боец». Удалой морской разбойник, силач, хоть
и учился за границей, а
все такой
же викинг, корсар… Так я решил.
И читает или, вернее, задает сам себе вопросы, сам отвечает на них, недвижный, как прекрасный мраморный Аполлон, с шевелюрой Байрона, с неподвижными, как у статуи, глазами, застывшими в искании ответа невозможного…
И я
и вся публика также неподвижны,
и также глаза
всех ищут ответа: что дальше будет?… «Быть или не быть?»
И с этим
же недвижным выражением он заканчивает монолог, со взглядом полного отчаяния, словами: «
И мысль не переходит в дело».
И умолкает.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот
же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то
же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так
же глуп, // Семен Петрович так
же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот
же друг мосье Финмуш, //
И тот
же шпиц,
и тот
же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так
же смирен, так
же глух //
И так
же ест
и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то
же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,