— Я с вами, пожалуй, соглашусь, хоть я
и не говорил, что дамы читают именно те романы, о которых вы говорите; и тут, удивительное дело, самые пустые французские романы больше развивают женщину, нежели очень важные занятия развивают их мужей, и это отчасти оттого, что судьба так устроила француза: что б он ни делал, он все учит.
Неточные совпадения
— Ваша мысль до того иностранная, что вы
и слова русского
не прибрали, чтоб ее выразить. Как будто мало женщине дела в скромном кругу домашней жизни; я
не говорю уж о матери, которой обязанности
и так святы
и так сложны.
«Ришар, —
говорит она, — я невинна, да неужели
и ты
не веришь, что невинна!»
И тут уже среди стона угнетенной женщины звучит вопль негодования, гордости, той непреклонной гордости, которая развивается на краю унижения, после потери всех надежд, — развивается вместе с сознанием своего достоинства
и тупой безвыходности положения.
— Фу, боже мой, — продолжал он, обтирая лицо платком, — я такую волю дал воображению
и воспоминанию, что, кажется,
и заврался
и расплакался; да я
не могу об этих предметах иначе
говорить, всякий раз увлекусь…
То несут ее с криками радости, ей толкуют,
говорят, что все прошло, что она свободна, — а она устала, у ней нет сил обрадоваться, она как будто спрашивает: «Да что же было, ведь ничего
и не было?» Словом, тысячи вариаций на тему «Сороки-воровки» бродили у меня в голове всю ночь.
Француз-декоратёр прибегал крупно браниться с управляющим
и ломаным русским языком
говорил совершенно
не русские вещи; он был растрепан, в засаленном сюртуке
и так гордо смотрел, как сам управляющий,
и так ругался, как сам князь.
— «Князь, — сказал я, — если французы это
говорят, то потому, что они
не знают устройства вашей труппы
и ее управления».
— Мне давно хотелось
поговорить с художником, с человеком, которому я могла бы все сказать, но я
не ждала такого человека,
и вдруг вы, — я вам очень благодарна.
Я отдавалась любви к искусству с таким увлечением, что на внешнее
не обращала внимания, я более
и более вживалась в мысль, вам, вероятно, коротко знакомую, — в мысль, что я имею призвание к сценическому искусству; мне собственное сознание
говорило, что я — актриса.
Он умер скоропостижно; в мрачной боязни ждали мы шесть недель; они прошли, вскрыли бумаги, но отпускные, написанные нам, затерялись, а может, их
и вовсе
не было, может, он по небрежности
и не успел написать их, а
говорил нам так, вроде любезности, что они готовы.
Я делала вид, что ничего
не понимаю; он счел за нужное высказывать яснее
и яснее свои намерения; наконец он подослал ко мне управителя, сулил отпускную на том условии, чтоб я на десять лет сделала контракт с его театром,
не говоря о других обещаниях
и условиях.
— Понимаю (вы, впрочем, не утруждайте себя: если хотите, то много
и не говорите); понимаю, какие у вас вопросы в ходу: нравственные, что ли? вопросы гражданина и человека? А вы их побоку; зачем они вам теперь-то? Хе, хе! Затем, что все еще и гражданин и человек? А коли так, так и соваться не надо было; нечего не за свое дело браться. Ну, застрелитесь; что, аль не хочется?
— Как тебе не грех, Захар Трофимыч, пустяки молоть? Не слушайте его, батюшка, — сказала она, — никто
и не говорил, и не знает, Христом-Богом…
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, //
И в сад идет она грустить, //
И вдруг недвижны очи клонит, //
И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, //
И в слухе шум,
и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, //
И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит //
И тихо с няней
говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя //
И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —