Неточные совпадения
Белинский взял у
меня как-то потом рукопись, и со своей способностью увлекаться он, совсем напротив, переценил повесть в сто раз больше ее достоинства и писал ко
мне: «Если бы
я не ценил в тебе человека, так же много или еще и больше, нежели писателя,
я, как Потемкин Фонвизину после представления „Бригадира“,
сказал бы тебе: „Умри, Герцен!“ Но Потемкин ошибся, Фонвизин не умер и потому написал „Недоросля“.
Я не хочу ошибаться и верю, что после „Кто виноват?“ ты напишешь такую вещь, которая заставит всех
сказать: „Он прав, давно бы ему приняться за повесть!“ Вот тебе и комплимент, и посильный каламбур».
Скажу вам откровенно,
мне не нужно, чтоб из моего сына вышел магистер или философ; однако, почтеннейший,
я хоть и слава богу, но две тысячи пятьсот рублей платить даром не стану.
—
Скажите мне, какой предмет грамматики?
—
Мне очень приятно, —
сказала Глафира Львовна, прищуривая немного глаза и с некоторой ужимкой, когда-то ей удававшейся. — Наш Миша так давно нуждается в хорошем наставнике; мы, право, не знаем, как благодарить Семена Иваныча, что он доставил нам ваше знакомство. Прошу вас быть без церемонии; не угодно ли вам сесть?
—
Я тебе говорил, —
сказал генерал вполслуха, — красная девка!
— Поди
скажи Мишке, чтоб завтра чем свет сходил к немцу-каретнику и привел бы его ко
мне к восьми часам, да непременно привел бы».
Да и нечего
сказать,
я вкусила плод благочестивого воспитания моего (при этом она прикладывала к глазам платок); истинно, что делает воспитание!
— Глашенька,
я не люблю таких дальних обходов;
я солдат: что могу — сделаю, только
скажи мне просто.
— Итак, мы дело сладили, —
сказал наконец инспектор после маленького молчания, —
я еду через пять дней и буду очень рад, если вы разделите со
мною тарантас.
Круциферский схватил ее руку и, одушевленный какой-то новой, неведомой силой, не смея, впрочем, поднять глаз,
сказал ей: «Будьте, будьте моей Алиной!..
я…
я…» Больше он не мог ничего вымолвить.
Вечером в тот день Элиза Августовна
сказала шутя Круциферскому: «Вы, верно, влюблены? рассеянны, печальны…» Круциферский покраснел до ушей. «Видите, какая
я мастерица отгадывать; не хотите ли,
я вам загадаю на картах?» Дмитрий Яковлевич испытал все, что может испытать злейший преступник, не знающий, что известно производящему следствие и на что он намекает. «Ну что же, хотите?» — спрашивала неотвязчивая француженка.
— Прочтите эти строки, —
сказал он, — и вы узнаете то, о чем
мне говорить так трудно…
Мне так жаль его было; кажется, если б
я послушалась моего сердца,
я бы
сказала ему, что люблю его, поцеловала бы его для того, чтоб утешить.
— Прощайте, —
сказала Любонька, — да перестаньте же так бояться письма;
я ничего не боюсь,
я знаю их.
— Да помилуйте, — отвечал Круциферский, у которого мало-помалу негодование победило сознание нелепого своего положения, — что же
я сделал?
Я люблю Любовь Александровну (ее звали Александровной, вероятно, потому, что отца звали Алексеем, а камердинера, мужа ее матери, Аксёном) и осмелился высказать это.
Мне самому казалось, что
я никогда не
скажу ни слова о моей любви, —
я не знаю, как это случилось; но что же вы находите преступного? Почему вы думаете, что мои намерения порочны?
—
Я мог бы лучше занять место учителя гимназии, —
сказал наконец Дмитрий Яковлевич.
Если б
я был на месте Круциферского, то
сказал бы, чтоб не отстать в учености от Глафиры Львовны: «Да-с, а вчерашнее происшествие на балконе — сцена из „Фоблаза“», — Круциферский промолчал.
— О, нет, Семен Иванович, —
сказал молодой человек, несколько смешавшись от слов старика, —
я понимаю, что из любви ко
мне, из желания добра вы высказываете свое мнение;
мне жаль только, что оно несколько излишне, даже поздно.
— Есть случаи, в которых принимающие участие помогают, а не читают диссертации. Может быть, все то, что вы говорите, правда, —
я не стану возражать; будущее — дело темное;
я знаю одно:
мне теперь два выхода, — куда они ведут, трудно
сказать, но третьего нет: или броситься в воду, или быть счастливейшим человеком.
У него был только один соперник — инспектор врачебной управы Крупов, и председатель как-то действительно конфузился при нем; но авторитет Крупова далеко не был так всеобщ, особенно после того, как одна дама губернской аристократии, очень чувствительная и не менее образованная,
сказала при многих свидетелях: «
Я уважаю Семена Ивановича; но может ли человек понять сердце женщины, может ли понять нежные чувства души, когда он мог смотреть на мертвые тела и, может быть, касался до них рукою?» — Все дамы согласились, что не может, и решили единогласно, что председатель уголовной палаты, не имеющий таких свирепых привычек, один способен решать вопросы нежные, где замешано сердце женщины, не говоря уже о всех прочих вопросах.
—
Мне,
сказать откровенно, — начал председатель несколько таинственно, — этот господин подозрителен: он или промотался, или в связях с полицией, или сам под надзором полиции. Помилуйте, тащится девятьсот верст на выборы, имея три тысячи душ!
В эту минуту вошла в комнату толстая, румяная горничная, в глубоком дезабилье, и
сказала: «Приехал какой-то помещик в карете;
я его не видала прежде, принимать, что ли?»
— Подай
мне халат, —
сказал председатель, — и проси…
«
Я сама, —
сказала она ей, — заплатила за тебя эти деньги; а корм и платье, с тех пор потраченные на тебя?
Софи решилась на последнее: она стала искать места горничной и нашла было одно; в цене сошлись, но особая примета в паспорте так удивила барыню, что она
сказала: «Нет, голубушка,
мне не по состоянию иметь горничную, которая говорит по-французски».
Как
мне приятно думать о бессильной злобе, о бешенстве, с которыми вы будете читать эти строки; а ведь вы слывете за порядочного человека и, вероятно, послали бы пулю в лоб, если б кто-нибудь из равных вам
сказал это».
Не могу никак удержаться, чтоб не
сказать несколько слов и об этом чудаке:
меня ужасно занимают биографии всех встречающихся
мне лиц.
«И как много обязан
я тебе, истинный, добрый друг наш, —
сказал он ему, — в том, что
я сделался человеком, — тебе и моей матери
я обязан всем, всем; ты больше для
меня, нежели родной отец!» Женевец закрыл рукою глаза, потом посмотрел на мать, на сына, хотел что-то
сказать, — ничего не
сказал, встал и вышел вон из комнаты.
— Маменька, —
сказал Владимир, нежно взяв ее руку и улыбаясь, — какой вы эгоист, преисполненный любви! Жить сложа руки, конечно, безопаснее; но
я полагаю, что на бездействие надобно так же иметь призвание, как и на деятельность. Не всякий, кто захочет, может ничего не делать.
— Вот, Василий Логиныч, оконтузили письмом-то, одолжили, нечего
сказать! Однако, знаете, пока Софья Алексеевна беседует с письмами, оно ведь не мешает и употребить;
я очень рано встаю.
—
Я в этом уверен, —
сказал Бельтов, откланиваясь.
То ему представлялся губернский прокурор, который в три минуты успел ему шесть раз
сказать: «Вы сами человек с образованием, вы понимаете, что для
меня господин губернатор постороннее лицо:
я пишу прямо к министру юстиции, министр юстиции — это генерал-прокурор.
— Он вам мешает чай пить и курить, дайте его
мне, —
сказала мать, убежденная твердо, что Яша никому и никогда мешать не может.
— Дети — большое счастие в жизни! —
сказал Крупов. — Особенно нашему брату, старику, как-то отрадно ласкать кудрявые головки их и смотреть в эти светлые глазенки. Право, не так грубеешь, не так падаешь в ячность, глядя на эту молодую травку. Но,
скажу вам откровенно,
я не жалею, что у
меня своих детей нет… да и на что? Вот дал же бог
мне внучка, состареюсь, пойду к нему в няни.
—
Я не знаю, Семен Иванович, что вас так стращает в семейной жизни;
я теперь ровно четыре года замужем,
мне свободно,
я вовсе не вижу ни с моей стороны, ни с его ни жертв, ни тягости, —
сказала Круциферская.
—
Я вам и получше и побольше комплимент
скажу: глядя на ваше житье,
я действительно несколько примирился с семейной жизнию; но не забудьте, что, проживши лет шестьдесят,
я в вашем доме в первый раз увидел не в романе, не в стихах, а на самом деле осуществление семейного счастия. Не слишком же часты примеры.
— Не знаю цели, — заметил Круциферский, — с которой вы
сказали последнее замечание, но оно сильно отозвалось в моем сердце; оно навело
меня на одну из безотвязных и очень скорбных мыслей, таких, которых присутствие в душе достаточно, чтоб отравить минуту самого пылкого восторга. Подчас
мне становится страшно мое счастие;
я, как обладатель огромных богатств, начинаю трепетать перед будущим. Как бы…
И
я, с своей стороны,
скажу, что всю жизнь не понимал да и не пойму эти болезненные воображения, находящие наслаждение в том, чтобы мучить себя грезами и придумывать беды и вперед грустить.
—
Я совершенно согласна с вами, Семен Иванович, — с жаром
сказала Круциферская.
— Начали за здравие, свели за упокой; начали так, что
я хотел поцеловать вашу ручку и
сказать мужу: «Вот человеческое пониманье жизни», а кончили тем, что его грезы — глубокомыслие; хорошо глубокомыслие — мучиться, когда надобно наслаждаться, и горевать о вещах, которых, может быть, и не будет.
— Ох, эти
мне идеалисты, —
сказал Семен Иванович, который приметно начал сердиться, — вечно подъезжают с вздором.
— Бельтов! Да позвольте, —
сказал Дмитрий Яковлевич, — фамилия знакомая; да не был ли он в мое время в Московском университете? Бельтов оканчивал курс, когда
я вступил; про него и тогда говорили, что он страшно умен; еще его воспитывал какой-то женевец.
— Пойдемте-ка, доброе дело. — Нет, постой; вот
я и стар, да опрометчив; он слишком, брат, богат, чтоб тебе первому идти к нему!
Я завтра ему
скажу: захочет, приедем с ним к тебе. — Прощай, любезный спорщик. Прощайте.
— Привозите же завтра вашего Бельтова, —
сказала Любовь Александровна, — нам до того наговорили об нем, что и
мне захотелось его видеть.
— Он
мне очень понравился, —
сказала Любовь Александровна.
— Ну, милая моя, полно шутить,
я тебе в последний раз
скажу добрым порядком, что твое поведение
меня огорчает;
я еще молчала в деревне, но здесь этого не потерплю;
я не за тем тащилась в такую даль, чтоб про мою дочь
сказали: дикая дурочка; здесь
я тебе не позволю в углу сидеть.
Благо мы дошли с вами до этого вопроса;
скажите добросовестно, подумавши, что будет пользы, если
я проживу не десять, а пятьдесят лет, кому нужна моя жизнь, кроме моей матери, которая сама очень ненадежна?
— Пойдемте к вам, —
сказал я ему, подавая руку, —
мне все равно.
— Кто это вам
сказал? — отвечал
я. — У вас в школе, верно, был прескверный учитель географии; очень много, напротив: и дворянские, и купеческие, и мещанские, и сельские, даже в помещичьих деревнях начальник называется выборным.