Неточные совпадения
Между
тем уж и Алексей Абрамович хватил горькой, закусил, повторил и отправился прогуляться в саду; он особенно в это время любил пройтись по саду и заняться оранжереей, расспрашивая обо всем садовникову жену, которая во всю жизнь
не умела отличить груш от яблок, что
не мешало ей иметь довольно приятную наружность.
Дочери тетки — три провинциальные грации, из которых старшая года два-три
уже стояла на роковом двадцать девятом году, — если
не говорили с такою патриархальною простотою,
то давали в каждом слове чувствовать Любе всю снисходительность свою, что они удостоивают ее своей лаской.
Мы, бывало, с Антоном Фердинандовичем, — знакомый вам человек, — денег какой-нибудь рубль, а есть и курить хочется, — купим четверку «фалеру», так
уж, кроме хлеба, ничего и
не едим, а купим фунт ветчины, так
уж не курим, да оба и хохочем над этим, и все ничего; а с женой
не то: жену жаль, жена будет реветь…
Мало-помалу помещичьи лошади перевезли почти всех главных действующих лиц в губернию, и отставной корнет Дрягалов был
уж налицо и украшал пунцового цвета занавесами окна своей квартиры, нанятой на последние деньги; он ездил в пять губерний на все выборы и на главнейшие ярмарки и нигде
не проигрывался, несмотря на
то что с утра до ночи играл в карты, и
не наживался, несмотря на
то что с утра до ночи выигрывал.
У него был только один соперник — инспектор врачебной управы Крупов, и председатель как-то действительно конфузился при нем; но авторитет Крупова далеко
не был так всеобщ, особенно после
того, как одна дама губернской аристократии, очень чувствительная и
не менее образованная, сказала при многих свидетелях: «Я уважаю Семена Ивановича; но может ли человек понять сердце женщины, может ли понять нежные чувства души, когда он мог смотреть на мертвые тела и, может быть, касался до них рукою?» — Все дамы согласились, что
не может, и решили единогласно, что председатель уголовной палаты,
не имеющий таких свирепых привычек, один способен решать вопросы нежные, где замешано сердце женщины,
не говоря
уже о всех прочих вопросах.
Вы можете себе представить, сколько разных дел прошло в продолжение сорока пяти лет через его руки, и никогда никакое дело
не вывело Осипа Евсеича из себя,
не привело в негодование,
не лишило веселого расположения духа; он отроду
не переходил мысленно от делопроизводства на бумаге к действительному существованию обстоятельств и лиц; он на дела смотрел как-то отвлеченно, как на сцепление большого числа отношений, сообщений, рапортов и запросов, в известном порядке расположенных и по известным правилам разросшихся; продолжая дело в своем столе или сообщая ему движение, как говорят романтики-столоначальники, он имел в виду, само собою разумеется, одну очистку своего стола и оканчивал дело у себя как удобнее было: справкой в Красноярске, которая
не могла ближе двух лет возвратиться, или заготовлением окончательного решения, или — это он любил всего больше — пересылкою дела в другую канцелярию, где
уже другой столоначальник оканчивал по
тем же правилам этот гранпасьянс; он до
того был беспристрастен, что вовсе
не думал, например, что могут быть лица, которые пойдут по миру прежде, нежели воротится справка из Красноярска, — Фемида должна быть слепа…
Одним, если
не прекрасным,
то совершенно петербургским утром, — утром, в котором соединились неудобства всех четырех времен года, мокрый снег хлестал в окна и в одиннадцать часов утра еще
не рассветало, а, кажется,
уж смеркалось, — сидела Бельтова у
того же камина, у которого была последняя беседа с женевцем; Владимир лежал на кушетке с книгою в руке, которую читал и
не читал, наконец, решительно
не читал, а положил на стол и, долго просидев в ленивой задумчивости, сказал...
Но он в эту аудиторию
не принес
той чистой любви к науке, которая его сопровождала в Московском университете; как он ни обманывал себя, но медицина была для него местом бегства: он в нее шел от неудач, шел от скуки, от нечего делать; много легло
уже расстояния между веселым студентом и отставным чиновником, дилетантом медицины.
— Это
уж не дурное ли пророчество нам? — спросила Круциферская, дружески положив руку на плечо Семену Ивановичу. — Я ваших пророчеств
не боюсь с
тех пор, как вы предсказывали моему мужу страшные последствия нашего брака.
— Помочь-то помог; он было опять стал припадать, так Карп Кондратьич другого лекарства закатил: «Ты, говорит, боярских милостей
не понимаешь; я пять рублей пролечил на тебя, а ты
не выздоровел, мошенник!» Ну, и, знаете, по-русски; с
тех пор и
не пьет. Я вам пришлю старосту. Ну, а
уж я
не вытерпела бы, узнала бы, куда это шляется этот молодчик.
По слабости ли сил, по недостатку ли характера, но дело в
том, что я — бесполезный человек, и, убедившись в этом, я полагаю, что я один хозяин над моей жизнию; я еще
не настолько разлюбил жизнь, чтоб застрелиться, и
уж не люблю ее настолько, чтоб жить на диете, водить себя на помочах, устранять сильные ощущения и вкусные блюда для
того, чтоб продлить на долгое время эту жизнь больничного пациента.
Человеку необходимы внешние раздражения; ему нужна газета, которая бы всякий день приводила его в соприкосновение со всем миром, ему нужен журнал, который бы передавал каждое движение современной мысли, ему нужна беседа, нужен театр, — разумеется, от всего этого можно отвыкнуть, покажется, будто все это и
не нужно, потом сделается в самом деле совершенно
не нужно,
то есть в
то время, как сам этот человек
уже сделался совершенно
не нужен.
Меня всегда терзает зависть, когда я вижу людей, занятых чем-нибудь, имеющих дело, которое их поглощает… а потому я
уже был совершенно
не в духе, когда появился на дороге новый товарищ, стройный юноша, в толстой блузе, в серой шляпе с огромными полями, с котомкой за плечами и с трубкой в зубах; он сел под тень
того же дерева; садясь, он дотронулся до края шляпы; когда я ему откланялся, он снял свою шляпу совсем и стал обтирать пот с лица и с прекрасных каштановых волос.
То происшествие в саду, оно ничего
не значит, болезнь
уже приготовлялась, и я была в особом расположении, нервы у меня были раздражены…
Медузин был доволен сметой:
не то чтоб очень дорого, а выпить довольно; сверх
того, он ассигновал значительные деньги на покупку визиги для пирогов, ветчины, паюсной икры, лимонов, селедок, курительного табаку и мятных пряников, — последнее
уже не по необходимости, а из роскоши.
В девять с Кафернаумского шел
уже проливной дождь; в десять учитель географии, разговаривая с учителем французского языка о кончине его супруги, помер со смеху и
не мог никак понять, что, собственно, смешного было в кончине этой почтенной женщины, — но всего замечательнее
то, что и француз, неутешный вдовец, глядя на него, расхохотался, несмотря на
то, что он употреблял одно виноградное.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести,
то есть
не двести, а четыреста, — я
не хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы
уже ровно было восемьсот.
Купцы. Так
уж сделайте такую милость, ваше сиятельство. Если
уже вы,
то есть,
не поможете в нашей просьбе,
то уж не знаем, как и быть: просто хоть в петлю полезай.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет!
Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да
уж попробовать
не куды пошло! Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом,
то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий (робея).Извините, я, право,
не виноват. На рынке у меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего. Я
уж не знаю, откуда он берет такую. А если что
не так,
то… Позвольте мне предложить вам переехать со мною на другую квартиру.
Почтмейстер. Сам
не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было
уже курьера, с
тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда
не чувствовал.
Не могу,
не могу! слышу, что
не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй,
не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.