Неточные совпадения
— Дуня была на верху счастия; она на Глафиру Львовну смотрела как на ангела; ее благодарность была без малейшей примеси какого бы то ни было неприязненного чувства; она даже не обижалась тем, что дочь отучали быть дочерью; она видела ее в кружевах, она видела ее в барских покоях — и
только говорила: «
Да отчего это моя Любонька уродилась такая хорошая, — кажись, ей и нельзя надеть другого платьица; красавица будет!» Дуня обходила все монастыри и везде служила заздравные молебны о доброй барыне.
И он выбежал в сад: ему показалось, что вдали, в липовой аллее, мелькнуло белое платье, но идти туда он не смел, он не знал даже, пойдет ли он на балкон, —
да разве для того, чтоб отдать письмо, на одну минуту —
только отдать… но страшно вздумать, как взойти на балкон…
—
Только прошу не думать о Любонькиной руке, пока не получите места. После всего советую, государь мой, быть осторожным: я буду иметь за вами глаза
да и глаза. Вам почти и оставаться-то у меня в доме неловко. Навязали и мы себе заботу с этой Любонькой!
Мне там, внизу, почтеннейший мой, говорят: «Хочет-де жениться», — ушам не верю; ну, ведь малый, думаю, не глупый, я же его и из Москвы привез… не верю; пойду посмотрю; так и есть: усиленный и неравномерный;
да при этом пульсе не
только жениться, а черт знает каких глупостей можно наделать.
— Да-с; но ведь я считаю концом, когда за священником посылают, чтоб он соборовал маслом,
да и то иной раз не конец. А когда служитель церкви является с тем, чтоб венчать, то это начало совсем новой повести, в которой
только те же лица. Они не замедлят явиться перед вами.
Простите, матушка, грешный человек: недельки две первое письмецо,
да и другое деньков пять, поберег их к нынешнему дню; право,
только и думал: утешу, мол, Софью Алексеевну для тезоименитства, так утешу.
Наконец двери школы закрылись, и дружеский круг, вечный и домогильный, бледнел, бледнел и остался
только в воспоминаниях или воскресал при случайных и ненужных встречах
да при бокалах вина, — открылись другие двери, немного со скрыпом.
Бельтов прошел в них и очутился в стране, совершенно ему неизвестной, до того чуждой, что он не мог приладиться ни к чему; он не сочувствовал ни с одной действительной стороной около него кипевшей жизни; он не имел способности быть хорошим помещиком, отличным офицером, усердным чиновником, — а затем в действительности оставались
только места праздношатающихся, игроков и кутящей братии вообще; к чести нашего героя, должно признаться, что к последнему сословию он имел побольше симпатии, нежели к первым,
да и тут ему нельзя было распахнуться: он был слишком развит, а разврат этих господ слишком грязен, слишком груб.
Мы чаще всего начинаем вновь, мы от отцов своих наследуем
только движимое и недвижимое имение,
да и то плохо храним; оттого по большей части мы ничего не хотим делать, а если хотим, то выходим на необозримую степь — иди, куда хочешь, во все стороны — воля вольная,
только никуда не дойдешь: это наше многостороннее бездействие, наша деятельная лень.
В семейной жизни у нас какая-то формальная официальность; то
только в ней и есть, что показывается, как в театральной декорации, и не брани муж свою жену
да не притесняй родители детей, нельзя было бы и догадаться, что́ общего имеют эти люди и зачем они надоедают друг другу, а живут вместе.
— Я люблю детей, — продолжал старик, —
да я вообще люблю людей, а был помоложе — любил и хорошенькое личико и, право, был раз пять влюблен, но для меня семейная жизнь противна. Человек может жить
только один спокойно и свободно. В семейной жизни, как нарочно, все сделано, чтоб живущие под одной кровлей надоедали друг другу, — поневоле разойдутся; не живи вместе — вечная нескончаемая дружба, а вместе тесно.
«Без всяких ощущений», — как будто
только на свете и ощущений, что идолопоклонство мужа к жене, жены к мужу,
да ревнивое желание так поглотить друг друга для самих себя, чтоб ближнему ничего не досталось, плакать
только о своем горе, радоваться своему счастью.
Только одни просто, а другие, знаете, по пословице: та же щука,
да под хреном.
Да кто же это им сказал, что вся медицина
только и состоит из анатомии; сами придумали и тешатся; какая-то грубая материя…
Пройдет пять, шесть лет, все переменится; замуж выйдет — и говорить нечего; не выйдет —
да если
только есть искра здоровой натуры, девушка не станет ждать, чтоб кто-нибудь отдернул таинственную завесу, сама ее отдернет и иначе взглянет на жизнь.
Да и притом, как ни толкуй, а дочерей надобно замуж выдавать, они
только для этого и родятся; в этом, я думаю, согласны все моралисты.
—
Да, я уж всегда говорю, по-моему, рубль передать на фунт — ничего не значит,
да уж
только чтоб был чай. Берите-ка чашку. — И Анна Якимовна принялась за пятую.
—
Да человек-то каков? Вам всё деньги дались, а богатство больше обуза, чем счастие, — заботы
да хлопоты; это все издали кажется хорошо, одна рука в меду, другая в патоке; а посмотрите — богатство
только здоровью перевод. Знаю я Софьи Алексеевны сына; тоже совался в знакомство с Карпом Кондратьевичем; мы, разумеется, приняли учтиво, что ж нам его учить, — ну, а уж на лице написано: преразвращенный! Что за манеры! В дворянском доме держит себя точно в ресторации. Вы видели его?
Это пустяки, пройдет; так, холодный, сырой ветер, кровь остра, лед испаряется,
да,
только весенние простуды страшны, нервная горячка, чахотка… как это до сих пор не умеют лечить чахотки?
— „Помилуй, Дмитрий, — сказала я ему, — что это за мрачные мысли; неужели тебе не жаль никого покинуть здесь?“ — „Жаль, — отвечал он, — очень жаль и тебя и Яшу; но Семен Иванович говорит, что я
только могу повредить воспитанию Яши,
да я и сам согласен, что ты лучше воспитаешь его, нежели я.
Я начинаю себя презирать;
да, хуже всего, непонятнее всего, что у меня совесть покойна; я нанесла страшный удар человеку, которого вся жизнь посвящена мне, которого я люблю; и я сознаю себя
только несчастной; мне кажется, было бы легче, если б я поняла себя преступной, — о, тогда бы я бросилась к его ногам, я обвила бы моими руками его колени, я раскаянием своим загладила бы все: раскаяние выводит все пятна на душе; он так нежен, он не мог бы противиться, он меня бы простил, и мы, выстрадавши друг друга, были бы еще счастливее.
Я чувствую теперь потребность не оправдываться, — я не признаю над собою суда, кроме меня самого, — а говорить;
да сверх того, вам нечего больше мне сказать: я понял вас; вы будете
только пробовать те же вещи облекать в более и более оскорбительную форму; это наконец раздражит нас обоих, а, право, мне не хотелось бы поставить вас на барьер, между прочим, потому, что вы нужны, необходимы для этой женщины.