Неточные совпадения
Немчура попался пьяный, не занимался им,
да и, признаться, я больше его употреблял по хозяйству, — вот он жил в
той комнате, что вам отвели; я прогнал его.
— Дуня была на верху счастия; она на Глафиру Львовну смотрела как на ангела; ее благодарность была без малейшей примеси какого бы
то ни было неприязненного чувства; она даже не обижалась
тем, что дочь отучали быть дочерью; она видела ее в кружевах, она видела ее в барских покоях —
и только говорила: «
Да отчего это моя Любонька уродилась такая хорошая, — кажись, ей
и нельзя надеть другого платьица; красавица будет!» Дуня обходила все монастыри
и везде служила заздравные молебны о доброй барыне.
Повар имел
то преимущество перед приказчиком, что его ежедневно бранил барин, как
и приказчика,
да, сверх
того, бранила барыня.
То ли дело, как уйду в липовую аллею
да сяду на лавочке в конце ее
и смотрю вдаль, — тогда мне хорошо, я забываю их; не
то чтоб весело, скорее грустно — но хорошо грустно…
До какой степени опасно
и вредно для молодого человека читать молодой девице что-нибудь, кроме курса чистой математики, это рассказала на
том свете Франческа
да Римини Данту, вертясь в проклятом вальсе della bufera infernale [адского вихря (ит.).]: она рассказала, как перешла от чтения к поцелую
и от поцелуя к трагической развязке.
И он выбежал в сад: ему показалось, что вдали, в липовой аллее, мелькнуло белое платье, но идти туда он не смел, он не знал даже, пойдет ли он на балкон, —
да разве для
того, чтоб отдать письмо, на одну минуту — только отдать… но страшно вздумать, как взойти на балкон…
Как женщина сметливая, она поняла, в чем дело, поняла, какого маху она дала,
да с
тем вместе сообразила, что она
и Глафира Львовна столько же в руках Круциферского, сколько он в их, сообразила, что, если ревность Глафиры Львовны раздражит его, он может уличить Элизу Августовну,
и если не имеет средства доказать,
то все же бросит недоверие в душу Алексея Абрамовича.
Беда в
том, что одни
те и не думают, что такое брак, которые вступают в него,
то есть после-то
и раздумают на досуге,
да поздненько: это все — febris erotica; где человеку обсудить такой шаг, когда у него пульс бьется, как у вас, любезный друг мой?
Мы, бывало, с Антоном Фердинандовичем, — знакомый вам человек, — денег какой-нибудь рубль, а есть
и курить хочется, — купим четверку «фалеру», так уж, кроме хлеба, ничего
и не едим, а купим фунт ветчины, так уж не курим,
да оба
и хохочем над этим,
и все ничего; а с женой не
то: жену жаль, жена будет реветь…
Ну,
да, положим, что
и будет кусок хлеба…
то есть не больше; ведь она хоть
и дочь Негрову, а Негров-то хоть
и богат,
да ведь я его знаю — не разгуляется!
Правитель дел думал, что очень остро называть человека раз по батюшке
да раз по самому себе.
И он в
тот же вечер составил несколько строк, руководствуясь речью князя Холмского из «Марфы Посадницы» Карамзина.
— Он с малых лет был как брошенный; отец его умер, кажется, в
тот год, в который он родился; мать — вы знаете, какого происхождения; притом женщина пустая, экзальте,
да и гувернер им попался преразвращенный, никому не умел оказывать должного».
—
Да он
и у его превосходительства не был-с, а ведь приехал, я думаю, дней пять
тому назад…
А дилижанс между
тем катился от станции до станции
и вез, сверх наших мечтателей, отставного конноегерского полковника с седыми усами, архангельского чиновника, возившего с собою окаменелую шемаю, ромашку на случай расстройства здоровья
и лакея, одетого в плешивый тулуп,
да светло-белокурого юнкера, у которого щеки были темнее волос
и который гордился своим влиянием на кондуктора.
— Эх, голова, голова ты, Василий Васильич! — возразил столоначальник. — Умней тебя, кажется, в трех столах не найдешь, а
и ты мелко плаваешь. Я, брат, на своем веку довольно видел материала, из которого выходят настоящие деловые люди
да правители канцелярии; в этом фертике на волос нет
того, что нужно. Что умен-то
да рьян, — а надолго ли хватит
и ума
и рьяности его? Хочешь, об заклад на бутылку полынного, что он до столоначальника не дотянет?
— Видел
и я, — у меня глаз-то, правда,
и стар, ну,
да не совсем, однако,
и слеп, — формы не знает,
да кабы не знал по глупости, по непривычке — не велика беда: когда-нибудь научился бы, а
то из ума не знает; у него из дела выходит роман, а главное-то между палец идет; от кого сообщено, достодолжное ли течение, кому переслать — ему все равно; это называется по-русски: вершки хватать; а спроси его — он нас, стариков, пожалуй, поучит.
Вдова была молода, хороша собой, со всей привлекательностью роскоши
и высокого образования; у нее-то в доме Владимир робко проговорил первое слово любви
и смело подписал первый вексель на огромную сумму, проигранную им в
тот счастливый вечер, когда он, рассеянный
и упоенный, играл, не обращая никакого внимания на игру;
да и до игры ли было?
Один заседатель, лет десять
тому назад служивший в военной службе, собирался сломить кий об спину хозяина
и до
того оскорблялся, что логически присовокуплял к ряду энергических выражений: «Я сам дворянин; ну, черт его возьми, отдал бы генералу какому-нибудь, — что тут делать станешь, — а
то молокососу, видите, из Парижа приехал;
да позвольте спросить, чем я хуже его, я сам дворянин, старший в роде, медаль тысяча восемьсот двенадцатого…» — «
Да полно ты, полно, горячая голова!» — говорил ему корнет Дрягалов, имевший свои виды насчет Бельтова.
Бельтов прошел в них
и очутился в стране, совершенно ему неизвестной, до
того чуждой, что он не мог приладиться ни к чему; он не сочувствовал ни с одной действительной стороной около него кипевшей жизни; он не имел способности быть хорошим помещиком, отличным офицером, усердным чиновником, — а затем в действительности оставались только места праздношатающихся, игроков
и кутящей братии вообще; к чести нашего героя, должно признаться, что к последнему сословию он имел побольше симпатии, нежели к первым,
да и тут ему нельзя было распахнуться: он был слишком развит, а разврат этих господ слишком грязен, слишком груб.
Вот моя хлеб-соль на дорогу; а
то, я знаю, вы к хозяйству люди не приобыкшие, где вам ладить с вольными людьми;
да и вольный человек у нас бестия, знает, что с ним ничего, что возьмет паспорт,
да, как барин какой,
и пойдет по передним искать другого места.
В семейной жизни у нас какая-то формальная официальность;
то только в ней
и есть, что показывается, как в театральной декорации,
и не брани муж свою жену
да не притесняй родители детей, нельзя было бы
и догадаться, что́ общего имеют эти люди
и зачем они надоедают друг другу, а живут вместе.
— Удалось сорвать банк, так
и похваливает игру; мало ли чудес бывает на свете; вы исключенье — очень рад;
да это ничего не доказывает; два года
тому назад у нашего портного —
да вы знаете его: портной Панкратов, на Московской улице, — у него ребенок упал из окна второго этажа на мостовую; как, кажется, не расшибиться? Хоть бы что-нибудь! Разумеется, синие пятна, царапины — больше ничего. Ну, извольте выбросить другого ребенка.
Да и тут еще вышла вещь плохая, ребенок-то чахнет.
— Как вы злопамятны, не стыдно ли?
Да и этот болтун все рассказал, экой мужчина! Ну, слава богу, слава богу, что я солгал; прошу забыть; кто старое помянет,
тому глаз вон, хоть бы он был так удивительно хорош, как вот этот. — Он указал пальцем.
И я, с своей стороны, скажу, что всю жизнь не понимал
да и не пойму эти болезненные воображения, находящие наслаждение в
том, чтобы мучить себя грезами
и придумывать беды
и вперед грустить.
—
Да помилуйте, если в вас нет искры человеколюбия, так вы, по крайней мере, сообразите, что я здесь инспектор врачебной управы, блюститель законов по медицинской части,
и я-то брошу умирающую женщину для
того, чтоб бежать к здоровой девушке, у которой мигрень, истерика или что-нибудь такое — домашняя сцена!
Да это противно законам, а вы сердитесь!
Понятно, что все это очень хорошо
и необходимо в домашнем обиходе; как ни мечтай, но надобно же подумать о судьбе дочери, о ее благосостоянии;
да то жаль, что эти приготовительные, закулисные меры лишают девушку прекраснейших минут первой, откровенной, нежданной встречи — разоблачают при ней тайну, которая не должна еще быть разоблачена,
и показывают слишком рано, что для успеха надобна не симпатия, не счастье, а крапленые карты.
— Пятьдесят рублей на эту дрянь!
Да ты —
того, хватила, что ли, через край? Пятьдесят рублей без напитков! Вздор какой! Баба глупая! Никакого совета не умеет дать! Так ступай же к отцу Иоанникию пригласить его ко мне двадцать четвертого числа
и попроси у него посуды на вечер.
— Вот, Дмитрий Яковлевич, я тебе искренно скажу, ты меня обязал, истинно дружески обязал, а
то как в твои лета, сидишь дома назаперти; конечно, у тебя есть там хозяюшка молодая, ну,
да ведь надобно же
и в свет-то иной заглянуть.
— Владимир Петрович! — начал Крупов,
и сколько он ни хотел казаться холодным
и спокойным, не мог, — я пришел с вами поговорить не сбрызгу, а очень подумавши о
том, что делаю. Больно мне вам сказать горькие истины,
да ведь не легко
и мне было, когда я их узнал. Я на старости лет остался в дураках; так ошибся в человеке, что мальчику в шестнадцать лет надобно было бы краснеть.
Я уверен, что вы не трус,
да еще более уверен в
том, что
и меня вы не считаете за труса, но мне бы очень было неприятно стать в необходимость доказывать это вам, которого я искренно уважаю; я вижу, вы раздражены, а потому, что бы ни было, сделаемте условие не употреблять грубых выражений; они имеют странное свойство надо мной: они меня заставляют забыть все хорошее в
том, кто унижается до ругательств.
Я чувствую теперь потребность не оправдываться, — я не признаю над собою суда, кроме меня самого, — а говорить;
да сверх
того, вам нечего больше мне сказать: я понял вас; вы будете только пробовать
те же вещи облекать в более
и более оскорбительную форму; это наконец раздражит нас обоих, а, право, мне не хотелось бы поставить вас на барьер, между прочим, потому, что вы нужны, необходимы для этой женщины.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —