«Он злодей мне, а не муж, я ему не дура досталась молчать, когда он несет всякий вздор!» И тут она начинала бранить не только его, но и барыню свою, которая, истинно в материнских попечениях своих о подданных, сама приняла на себя труд избрать ей мужа; выбор пал на сапожника не случайно, а потому, что он крепко хмелем зашибал, так барыня думала, что он остепенится, женившись, — конечно,
не ее вина, что она ошиблась, errare humanum est! [человеку свойственно ошибаться! (лат.)]
Неточные совпадения
Раз, когда Левка лежал на песке у реки, крестьянский мальчик вынес щенка, привязал ему камень на шею и, подойдя к крутому берегу, где река была поглубже, бросил туда собачонку; в один миг Левка отправился за
нею, нырнул и через минуту явился на поверхности с щенком; с тех пор они
не разлучались.
Я бросился обнимать Левку; это так ново, так необыкновенно было для него, что он просто зарыдал и, схвативши мою руку, целовал
ее, я
не мог
ее отдернуть, так крепко он держал
ее.
Да они
ей никогда
не наслаждались, по крайней мере гораздо меньше Левки.
Здешний помещик, Федор Григорьевич, один ничего
не делает, а пользы получает больше всех, да и то он
ее не делает,
она как-то сама делается ему.
Он вжился в природу, он понимает
ее красоты по-своему — а для других жизнь — пошлый обряд, тупое одно и то же, ни к чему
не ведущее».
А дочь-то его, несмотря на то что
ей было
не более восемнадцати или девятнадцати лет, была сильно поражена избытком плоти, так что скорее напоминала образ и подобие оладий, нежели господа бога.
Мы приехали поздно ночью, Левка отправился с лодкой назад, а я домой. Только что я лег спать, слышу — подъезжает телега к нашему дому. Матушка —
она не ездила на праздник,
ей что-то нездоровилось, — матушка послушала да говорит...
Он так уверил своих товарищей, что ни один из них
не смел есть своей порции,
не отдав ему лучшей части,
не смел
ее взять украдкой, боясь угрызений совести.
Как женщина Матрена живет более сердцем, нежели умом; но все
ее чувства так ниспровергнуты болезненным отклонением деятельности мозга от нормального отправления, что они
не только
не человеческие, но и
не животные.
Не видать, чтобы у
нее была особенная нежность к мужу, но отношения их в высшей степени замечательны и драгоценны как патологический факт.
Так как
она приходила всякий раз с горькими жалобами ко мне на своего мужа, я советовал
ей не покупать ему вина, основываясь на том, что оно имеет на него дурное влияние.
Но больная весьма оскорблялась моим советом и возражала, что
она не бесчестная какая-нибудь и
не нищая, чтобы своему законному мужу
не поднести стакана вина — свят день до обеда, что, сверх того,
она покупает вино на свои деньги, а
не на мои, и что если муж
ее и колотит, так все же он богом данный
ее муж.
Когда организм ребенка
не изловчился еще претворять всю дрянь, которая ему давалась, от грязной соски до жирных лепешек, дитя иногда страдало; мать лечила сама и в медицинских убеждениях своих далеко расходилась со всеми врачами, от Иппократа до Боергава и от Боергава до Гуфланда; иногда
она откачивала его так, как спасают утопленников (средство совершенно безвредное, если утопленник умер, и способное показать усердие присутствующих), ребенок впадал в морскую болезнь от качки, что его действительно облегчало, или мать начинала на известном основании Ганеманова учения клин клином вышибать, кормить его селедкой, капустой; если же ребенок
не выздоравливал, мать начинала его бить, толкать, дергать, наконец прибегала к последнему средству — давала ему или настойки, или макового молока и радовалась очевидной пользе от лекарства, когда ребенок впадал в тяжелое опьянение или в летаргический сон.
Мне очень жаль, что я скоро расстался с Матреной и
не мог доучить этот интересный субъект; к тому же я впоследствии услышал, что
ее ребенок
не выдержал воспитания и умер.
— У вас, Анна Федоровна, нервы расстроены, я вам пропишу немножко лавровишневой воды, на свет
не ставьте —
она портится, так принимайте… сколько, бишь, вам лет? — капель по двадцать. — Больная становится веселее и кусает губы. — Да знаете ли что, Анна Федоровна, вам бы надо ехать куда-нибудь, ну хоть в деревню; жизнь, которую вы ведете, вас расстроит окончательно.
— Да черт с
ней,
не об этом дело, но мне хоть сегодня ногами вперед да и со двора. Это змея, а
не женщина, лучшие лета жизни отняла у меня.
Не об этом речь.
— Наследничка — я
ей покажу наследничка! Что это за женщина! Знаете, для меня уж коли женщина в эту сторону, все кончено — нет,
не могу! Законная жена, Семен Иванович,
она мое имя носит,
она мое имя пятнает.
— Да-с — так
ей и позволить, ха-ха-ха, выдумали ловко! Ха-ха-ха, как же — позволю! Нет, ведь я
не француз какой-нибудь! Ведь я родился и вырос в благочестивой русской дворянской семье, нет-с, ведь я знаю закон и приличие! О, если бы моя матушка была жива, да
она из своих рук
ее на стол бы положила. Я знаю
ее проделки.
Я
не говорю уже об аугсбургской газете, на
нее я с самого начала смотрел
не как на суетный дневник всякой всячины, а как на всеобщий бюллетень разных богоугодных заведений для несчастных, страждущих душевными болезнями.
Не гордость и пренебрежение, а любовь привела меня к моей теории, и когда я совершенно убедился в истинности
ее, весь нравственный быт мой переменился; мне стало легко, упования и надежды расцвели, как в молодости.
Неточные совпадения
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады мы // Проказам матушки зимы. //
Не радо
ей лишь сердце Тани. // Нейдет
она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается
она! // Как негой грудь
ее полна! // Как томен взор
ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, //
Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет
она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень
ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит // И тихо с няней говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит
она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.