Неточные совпадения
Пожар достиг в эти дня страшных размеров: накалившийся воздух, непрозрачный от дыма, становился невыносимым от жара. Наполеон был одет и ходил по комнате, озабоченный, сердитый, он начинал чувствовать, что опаленные лавры его скоро замерзнут и что тут
не отделаешься такою шуткою, как в Египте. План войны был нелеп, это знали все, кроме Наполеона: Ней и Нарбон, Бертье и простые офицеры; на все возражения он
отвечал кабалистическим словом; «Москва»; в Москве догадался и он.
— Ступай назад,
не теряя времени, —
ответил Павел сиплым голосом, и он отправился,
не повидавшись даже с родными, жившими в Москве.
Встарь бывала, как теперь в Турции, патриархальная, династическая любовь между помещиками и дворовыми. Нынче нет больше на Руси усердных слуг, преданных роду и племени своих господ. И это понятно. Помещик
не верит в свою власть,
не думает, что он будет
отвечать за своих людей на Страшном судилище Христовом, а пользуется ею из выгоды. Слуга
не верит в свою подчиненность и выносит насилие
не как кару божию,
не как искус, — а просто оттого, что он беззащитен; сила солому ломит.
Далес, толстый старик за шестьдесят лет, с чувством глубокого сознания своих достоинств, но и с
не меньше глубоким чувством скромности
отвечал, что «он
не может судить о своих талантах, но что часто давал советы в балетных танцах au grand opera!».
Президент
не нашелся и
отвечал, что Аракчеев — «самый близкий человек к государю».
Так-то, Огарев, рука в руку входили мы с тобою в жизнь! Шли мы безбоязненно и гордо,
не скупясь,
отвечали всякому призыву, искренно отдавались всякому увлечению. Путь, нами избранный, был
не легок, мы его
не покидали ни разу; раненные, сломанные, мы шли, и нас никто
не обгонял. Я дошел…
не до цели, а до того места, где дорога идет под гору, и невольно ищу твоей руки, чтоб вместе выйти, чтоб пожать ее и сказать, грустно улыбаясь: «Вот и все!»
— Вот что значит трезвость, —
отвечал мне старик, — он капли вина в рот
не берет.
Камердинер обыкновенно при таких проделках что-нибудь
отвечал; но когда
не находил ответа в глаза, то, выходя, бормотал сквозь зубы. Тогда барин, тем же спокойным голосом, звал его и спрашивал, что он ему сказал?
Одним утром явился к моему отцу небольшой человек в золотых очках, с большим носом, с полупотерянными волосами, с пальцами, обожженными химическими реагенциями. Отец мой встретил его холодно, колко; племянник
отвечал той же монетой и
не хуже чеканенной; померявшись, они стали говорить о посторонних предметах с наружным равнодушием и расстались учтиво, но с затаенной злобой друг против друга. Отец мой увидел, что боец ему
не уступит.
Солдат клялся, что
не дает. Мы
отвечали, что у нас был с собою трут. Инспектор обещал его отнять и обобрать сигары, и Панин удалился,
не заметив, что количество фуражек было вдвое больше количества голов.
Думаю — нет, брат, меня
не проведешь, сделал фрунт и
ответил: того, мол, ваша светлость, служба требует — все равно, мы рады стараться».
Лесовский призвал Огарева, Кетчера, Сатина, Вадима, И. Оболенского и прочих и обвинил их за сношения с государственными преступниками. На замечание Огарева, что он ни к кому
не писал, а что если кто к нему писал, то за это он
отвечать не может, к тому же до него никакого письма и
не доходило, Лесовский
отвечал...
— Прежде, нежели посадят нас на кол, —
отвечал я, — боюсь, чтоб
не посадили на цепь. Знаете ли вы, что сегодня ночью полиция взяла Огарева?
— Тут нет места хотеть или
не хотеть, —
отвечал он, — только я сомневаюсь, чтоб Орлов мог много сделать; после обеда пройдите в кабинет, я его приведу к вам. Так вот, — прибавил он, помолчав, — и ваш черед пришел; этот омут всех утянет.
Первый осужденный на кнут громким голосом сказал народу, что он клянется в своей невинности, что он сам
не знает, что
отвечал под влиянием боли, при этом он снял с себя рубашку и, повернувшись спиной к народу, прибавил: «Посмотрите, православные!»
— Вы увидите, —
отвечал умно и учтиво полицейский. После этого, разумеется, я
не продолжал разговора, собрал вещи и пошел.
Так как добряк отродясь ничего
не читал, то он и
не нашелся, что
отвечать. Но Голицын jun. взглянул на меня глазами ехидны и спросил...
— Я ничего
не знаю и
не прибавлю к моим показаниям ни слова, —
ответил я.
— В этом я
не виноват, —
отвечал Голицын.
— Меня, —
отвечал я,
не останавливаясь.
— Вам это ни копейки
не стоит, —
отвечал доктор, — за кого я вас принимаю, а дело в том, что я шестой год веду книжку, и ни один человек еще
не заплатил в срок, да никто почти и после срока
не платил.
— Вам ни копейки
не стоит знать, —
отвечал он, — верю я магнетизму или нет, а хотите, я вам расскажу, что я видел по этой части.
Привычки Александра были таковы, что невероятного ничего тут
не было. Узнать, правда ли, было нелегко и, во всяком случае, наделало бы много скандалу. На вопрос г. Бенкендорфа генерал Соломка
отвечал, что через его руки проходило столько денег, что он
не припомнит об этих пяти тысячах.
Помещик говорит слуге: «Молчать! Я
не потерплю, чтоб ты мне
отвечал!»
— Да, батюшка, —
отвечал мужик, — ты прости; на ум пришел мне один молодец наш, похвалялся царь-пушку поднять и, точно, пробовал — да только пушку-то
не поднял!
— Ваше величество, —
отвечал мещанин, — я к себе теперь
не пойду. Прикажите лучше меня запереть в острог. Разговор мой с вашим величеством
не останется в тайне — меня убьют.
— Этот кучер, ваше превосходительство,
не будет более в постромки заезжать, я ему влепил порядочный урок, —
отвечал, улыбаясь, полицмейстер.
— Мы
не пьем, —
отвечал вотяк, страстно глядя на рюмку и подозрительно на меня.
«Очень, —
отвечал я, — все, что ты говоришь, превосходно, но скажи, пожалуйста, как же ты мог биться два часа говорить с этим человеком,
не догадавшись с первого слова, что он дурак?» — «И в самом деле так, — сказал, помирая со смеху, Белинский, — ну, брат, зарезал!
— Небаба, —
отвечал мой приятель густым голосом,
не двигаясь с места.
— Вы
не дурачьтесь, —
ответил оскорбленный часовой, — я в должности.
— Да-с, вступаю в законный брак, —
ответил он застенчиво. Я удивлялся героической отваге женщины, решающейся идти за этого доброго, но уж чересчур некрасивого человека. Но когда, через две-три недели, я увидел у него в доме девочку лет восьмнадцати,
не то чтоб красивую, но смазливенькую и с живыми глазками, тогда я стал смотреть на него как на героя.
Вечером я пришел к ним, — ни слова о портрете. Если б муж был умнее, он должен бы был догадаться о том, что было; но он
не был умнее. Я взглядом поблагодарил ее, она улыбкой
отвечала мне.
«Ты что-то смущен, —
отвечает она, — я знала, что твое письмо испугало тебя больше, чем меня. Успокойся, друг мой, оно
не переменило во мне решительно ничего, оно уже
не могло заставить меня любить тебя ни больше, ни меньше».
— Успокойся, успокойся, все перемелется. Ты постарайся, чтоб сестра перестала сердиться на тебя, она женщина больная, надобно ей уступить, она ведь все ж добра тебе желает; ну, а насильно тебя замуж
не отдадут, за это я тебе
отвечаю.
Отец мой на это
отвечал, что он в чужие дела терпеть
не может мешаться, что до него
не касается, что княгиня делает у себя в доме; он мне советовал оставить пустые мысли, «порожденные праздностью и скукой ссылки», и лучше приготовляться к путешествию в чужие края.
— Еду, —
отвечал я так, что он ничего
не прибавил. — Я послезавтра возвращусь, коли кто придет, скажи, что у меня болит голова и что я сплю, вечером зажги свечи и засим дай мне белья и сак.
— Я никого
не видал, —
отвечал нехотя кучер.
Каких чудес на свете
не видится, Natalie! Я, прежде чем получил последнюю твою записку,
отвечал тебе на все вопросы. Я слышал, ты больна, грустна. Береги себя, пей с твердостью
не столько горькую, сколько отвратительную чашу, которую наполняют тебе благодетельные люди.
Гегель во время своего профессората в Берлине, долею от старости, а вдвое от довольства местом и почетом, намеренно взвинтил свою философию над земным уровнем и держался в среде, где все современные интересы и страсти становятся довольно безразличны, как здания и села с воздушного шара; он
не любил зацепляться за эти проклятые практические вопросы, с которыми трудно ладить и на которые надобно было
отвечать положительно.
Я расхохотался и
ответил Белинскому, что он меня натравливает, как бульдога на крыс. Я же этого господина почти
не знаю, да и едва слышал, что он говорит.
— Нет! —
отвечал Белинский, — что бы вы ни сказали, я
не соглашусь ни с чем!
Впрочем, он сам положительно
отвечать не мог, бегал в сенат за инструкциями и, наконец получивши их, просил «задаточку».
— Нет, уж это позвольте, это
не такие люди, этого никогда
не бывает, чтоб, получимши благодарность,
не исполнить долг чести, —
ответил корректор до того обиженным тоном, что я счел нужным его смягчить легкой прибавочкой благодарности.
— Вы меня просто стращаете, —
отвечал я. — Как же это возможно за такое ничтожное дело сослать семейного человека за тысячу верст, да и притом приговорить, осудить его, даже
не спросив, правда или нет?
Поль-Луи Курье уже заметил в свое время, что палачи и прокуроры становятся самыми вежливыми людьми. «Любезнейший палач, — пишет прокурор, — вы меня дружески одолжите, приняв на себя труд, если вас это
не обеспокоит, отрубить завтра утром голову такому-то». И палач торопится
отвечать, что «он считает себя счастливым, что такой безделицей может сделать приятное г. прокурору, и остается всегда готовый к его услугам — палач». А тот — третий, остается преданным без головы.
— Я вам объявляю монаршую волю, а вы мне
отвечаете рассуждениями. Что за польза будет из всего, что вы мне скажете и что я вам скажу — это потерянные слова. Переменить теперь ничего нельзя, что будет потом, долею зависит от вас. А так как вы напомнили об вашей первой истории, то я особенно рекомендую вам, чтоб
не было третьей, так легко в третий раз вы, наверно,
не отделаетесь.
— «А что же, батюшка, оканчиваю
не хуже других век», —
ответила я ему.
Сорок лет спустя я видел то же общество, толпившееся около кафедры одной из аудиторий Московского университета; дочери дам в чужих каменьях, сыновья людей,
не смевших сесть, с страстным сочувствием следили за энергической, глубокой речью Грановского,
отвечая взрывами рукоплесканий на каждое слово, глубоко потрясавшее сердца смелостью и благородством.
Виц-губернатор занял его должность и в качестве губернатора получил от себя дерзкую бумагу, посланную накануне; он,
не задумавшись, велел секретарю
ответить на нее, подписал ответ и, получив его как виц-губернатор, снова принялся с усилиями и напряжением строчить самому себе оскорбительное письмо.