Неточные совпадения
Я сегодня же бросился на поиски
по гостиницам и вот в четвертой, наконец, нашел тебя…
— Однако это случилось, и всего несколько месяцев тому назад.
Я прошлой зимой поехал,
по обыкновению, за границу, таскался
по Италии и Швейцарии и, наконец, в декабре попал в Ниццу. Потянуло
меня в Монте-Карло, где
я хотел попытать счастья в рулетку. Кстати,
я тебе не советую знакомиться с этой игрой.
— А ты ее знаешь? В таком случае
мне нечего тебя предостерегать. Возвращаюсь к моему рассказу.
Я проиграл какую-то безделицу, но на этот раз игра почему-то не увлекла и
меня.
Я бродил
по улицам Ниццы, умирая от скуки, тем более, что ни Фанни Девальер, ни Нинона Лонкло, ни Марта Лежонтон еще не приехали.
Я терзался неизвестностью и потому решился поехать
по ближайшим местностям…
Княгиня встретила
меня очень радостно и тотчас представила беседовавшим с ней дамам, сказав массу комплиментов
по моему адресу.
— Тетка ее, тетка… — закусил губы граф. — Какое
мне дело до ее тетки! Делаясь мужем Коры,
я становлюсь ее попечителем
по закону.
— Да
я еще,
по правде сказать, и сам не решил этого… Конечно, мы устроим наш дом на большую ногу… Словом, будь уверен, что
я и моя жена найдем, куда и как употребить наши деньги…
— Ха, ха, ха… — покатывалась Маруся, — ты имеешь вид будто сейчас бросишься
меня бить… Слуга покорная…
Я этого не хочу… Не
я ведь напросилась бегать с тобой
по магазинам, ты сам пришел ко
мне и просил
меня помочь тебе… Если тебе неприятно, что
я смеюсь…
я пойду домой… Покупай все сам… Не плакать же
мне оттого, что тебе пришла охота жениться… Были средства и ты позволял себе быть холостым… Истратился… — женись…
Я смеюсь всегда над всем и ни тебе, и ни твоей будущей супруге
мне это запретить.
— Все это, признаюсь, очень остроумно, — воскликнул он с гневом, вскочив с кресла, — и делает честь вашей находчивости, но
мне хотелось бы, чтобы мы играли соответствующие роли. Позвольте спросить вас,
по какому праву вы уехали одна оттуда, куда приехали в сопровождении вашего мужа?
— Вы останетесь в детской и
по утрам будете приходить одевать ее. — Ночью же
я присмотрю за ней сама…
Я сплю чутко…
Честная
по натуре графиня Конкордия и на всех других людей смотрела сквозь призму своего внутреннего
я, пока, конечно, не наступило явного разочарования, как было с ней в роковую ночь в ресторане Кюба.
— Даю вам слово, графиня,
я поговорю с Владимиром и всеми силами постараюсь повлиять на него.
Я даже думаю, что самое лучшее, если
я буду действовать
по русской пословице «куй железо, пока горячо»,
я заеду в клуб, вызову Владимира под каким-нибудь предлогом, и, поверьте
мне, что
я буду очень несчастлив, если
мне не удастся сегодня же возвратить к вам его обновленным…
— Уф, устал, братец, — отвечал вошедший, пожимая руку «аптекарю». — Жид-то мой поручил
мне набрать труппу для своего театра… Денег-то на расход много не дает, а изволь ему представить звезд первой величины!.. Такая уж у него замашка… Ну, вот
я и гоняюсь с утра до поздней ночи в поисках за петербургскими звездами, а их и днем с огнем не сыщешь… Дай-ка рюмку водки, «двухспальную», да закусить что
по острее.
— Ну, голубка моя, слушай… На кой черт тебе топиться? Это глупо даже в пятом акте драмы… Да что тут толковать, не к лицу
мне роль ангела-хранителя, никогда,
по крайней мере,
я не разучивал ее… Пойдем-ка лучше, выпьем бутылочку пивца… или лимонаду с коньячком… Да что ты опешила? Пари держу, что все это
по милости твоего красавца. Наверно господин Свирский обидел тебя. Так брось его к черту, только и всего.
— Порядочная… — с иронически злобным смехом повторила она. — Так стало быть и порядочные ходят
по вечерам одни к мужчинам! Милый мой, она такая же, как все мы, может только поприличнее нас и больше гримасничает при свиданиях! Слушай,
я хочу ее видеть,
я сорву с нее личину скромности, ты увидишь, как облупится с нее эта порядочность… Но, Боже, какие
я говорю глупости, что
мне за дело порядочная она или нет.
— Ты находишь, что
я очень изменился, правда,
я одет несколько небрежно, у
меня туалет не
по моде и сапоги дырявые, да что же будешь делать! Но поговорим лучше о тебе. Знаешь ли, ты все такая же плутовка и одета с большим шиком. Тебе, видно, повезло! Изволь-ка раскошелиться, да поделись со своим старым дружником.
—
По правде сказать,
я давно удивляюсь вам… — заговорила Надежда Николаевна. — Вы положительно святая простота!
— Милая Кора, — начал он, надо сознаться не без колебаний, —
я не имел привычки беспокоить вас финансовыми делами, но сегодня не позволите ли
мне отнять у вас
по поводу этих дел несколько минут.
Как же это случилось, что вы сегодня вдруг сочли за обязанность советоваться со
мной по этому предмету тем более, что в продолжение восьми лет вы находили неприличным со
мной об этом говорить…
Если это не так
по закону, быть может, то объясните
мне, в чем дело…
— Полноте, граф, не возвышайте голоса, пора окончить этот спор. Он слишком тяжел для нас обоих. Вот, что
я решила окончательно и бесповоротно. Вы возьмете половину того, что еще осталось от нашего состояния, и отдадите
мне остальное.
Я буду располагать этой частью
по моему усмотрению, и чтобы вас освободить, а также избавить себя от ваших упреков в том, что
я сделала вас несчастным,
я уезжаю не только из этого дома, но и из Петербурга.
— Но
я думаю, граф, что наша дочь
по праву принадлежит матери, которая отдала ей свою жизнь и свои заботы, а не отцу, который только мотал ее состояние и чуть не довел ее до нищеты. Впрочем,
я вас считаю настолько порядочным и не могу предположить, что вы будете настолько бессердечны, чтобы лишить
меня этого счастья. Вы очень хорошо знаете, что в моих руках Кора на своем месте. Наконец, наша сделка еще не оформлена, и вы
мне не представили отчетов
по распоряжению моими капиталами.
— Пощади, Фанни, и не говори этого,
по крайней мере,
мне… Для тебя… удар грома…
Может быть,
я не совсем права, так как,
по правде, ты лучше многих других…
— А ты, мой милый графчик, ты всегда верил, что
я была честной девушкой, когда ты
меня взял, или
по крайней мере, совсем новичком в любви, девушкой с маленьким пятнышком на прошлом, пятнышком, очень удобным для вас, мужчин, потому что оно облегчает как победу, так и разлуку. Успокойся,
я прошла огонь и воду и медные трубы раньше, нежели на сцене опереточного театра стала разыгрывать неприступность… Вот тогда ты
меня и узнал, мой милый графчик… Ты должен отдать
мне справедливость, что
я хорошая актриса.
— Быть может, — снова начала она, —
я виновата перед вами, что не предупредила сначала, кто вас здесь ожидает, но насколько
я вас знаю,
по рассказам вы — дикарь. Письмо от такой женщины, как
я, вас не привлекло бы, напротив, оно заставило бы вас бежать от нее. Вот почему
я прибегла к средству, в верности которого не сомневалась, и вызвала вас именем нашего общего друга графа Белавина.
Я красива, богата, многие лица с положением предлагали
мне свою руку, иные
по любви, иные
по расчету…
Вчера вечером,
по анонимному письму
я был на Фурштадтской, в доме, который вам больше не принадлежит.
— Да именно так! — злобно продолжала она. — Когда
я была лучшим другом вашей добродетельной жены, — она особенно подчеркнула эпитет, — она удостаивала
меня своим доверием. Часто она высказывала о вас откровенное мнение. Она считала вас человеком без сердца, развратным животным и даже нечестным человеком, так как,
по ее словам, вы жили на ее счет.
— Не могу знать…
Я знаю только, что вчера
по приезде он посылал
меня в адресный стол справляться о местожительстве графа Владимира Петровича Белавина, и вчера же вечером ездил к нему, но не застал его дома… Вернувшись, он несколько раз повторял про себя: «кажется невозможно привести этого отца к последнему вздоху его дочери».
—
Мне, кажется, ваше сиятельство, — заметил лакей, — доктор поехал теперь именно к вам… Таково,
по крайней мере, было его намерение… И вам бы следовало…
— Его сиятельство отдыхает…
По предписанию доктора, который его лечит, не приказано его беспокоить… Кроме того,
мне приказано сказать, что если господин думает, что он у графа Белавина, то он ошибается.
— Нет, не теперь,
по крайней мере сегодня тебе уехать нельзя… Ты не в состоянии перенести путешествия… Отдохни эту ночь, а завтра утром с первым поездом мы уедем…
Я приеду за тобой.
— Конечно… Тогда бы
я знал,
по крайней мере, что она женщина.
— Ты явился как раз кстати… Тебе тяжело,
мне тоже… Почему? Тебе нет до этого дела… У
меня есть средства, мы будем развлекаться… Мы вспомним невозвратные дни нашей юности… Ну иди же, целуй
меня по-прежнему крепко-крепко.
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; //
По гордой лире Альбиона // Он
мне знаком, он
мне родной. // Ночей Италии златой //
Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.