Неточные совпадения
Владимир Николаевич стал медленно ходить взад и вперед, напевая сквозь зубы какой-то грустный мотив,
что служило несомненным признаком его крайней озабоченности и было, надо сказать, редким явлением, так как Бежецкий любил напевать
большей частью из опереток, да и самую жизнь считал одним сплошным опереточным мотивом.
— Так как же таперича прикажете? — медленно начал тот. — Нешто к жиду сходить?.. Я намеднись был у него, чай пил, билетец в театр ему дал и с женой и с дочерью. Может, уговорю. Я уж ему и то тогды-то закинул. Знал,
что понадобится, пошлете. Барин, мол, в скорости после тетушки
большими деньгами наследует, потому тетушка Богу душу отдала.
—
Чего вы смотрите, это я для шику сказал. Уваженья
больше. Не пронюхает,
что неправда — сойдет! — серьезно заметил старик.
Напишите,
что керосину
больше вышло, да еще кой-чего прибавьте.
Так жаль вашей настоящей муки,
что, кажется, за это я вас еще
больше теперь люблю.
Надо еще заметить,
что Владимир Николаевич, кроме пользующейся
большим влиянием в обществе Надежды Александровны Крюковской, имел в настоящее время солидную поддержку в лице члена общества Исаака Соломоновича Когана, петербургского банкира и богача, и Нины Николаевны Дюшар, дамы аристократки, председательницы одного благотворительного общества, в котором Бежецкий состоял членом.
Оказалось,
что «нелегкая» принесла Владимира Николаевича и Нину Николаевну Дюшар, приказавшую Акиму вынуть из кареты и внести за ними в кабинет какой-то
большой и тяжелый сверток.
— Совестно перед ней, вот слово, вот
что меня давит, душит в ее присутствии. Ее превосходство… А при этом счастия быть не может. Каждая минута натянута, отравлена. Нам только тогда легко с людьми, когда мы чувствуем,
что мы равны… Зачем она такая хорошая, отчего не хуже — тогда счастье бы было для нас возможно. Она бы подходила
больше ко мне. Уж очень чиста! Как ангел, а мы люди грешные,
больше чертей любим, с чертями веселее, — через силу улыбнулся он.
— Я сам не понимаю толку в постройках, да на
что мне это и знать? — всегда могу купить Чадилкинское знание. Он за стиль и вкус с меня
большие деньги получил, а нам на
что вкус, когда мы его купить можем. С меня за вкус и план моего дома Чадилкин двадцать тысяч взял. Мой дом ведь триста тысяч стоит, да вкус двадцать, — итого триста двадцать тысяч, кроме купленной мебели… Да
что нынче купить нельзя — все можно. Вот разве расположение мадемуазель Крюковской купить нельзя.
—
Что теперь делать,
что делать? — прошептала она. — Не хочу показать мою рану сердечную! Не стоит. Упрекать не буду. Да, не надо показывать вида,
что я знаю… Не должна унижаться
больше. Довольно!
— Вот
что, равнодушной быть, а в душе ненавидеть. Силы… силы, главное,
больше… Где силы найти? Не надо терять волю… я… я человек! Буду это помнить!.. Забыть себя!.. Забыть и его!.. Нет, забыть не смогу! А легче ненавидеть, — с ожесточением прошептала она.
— Весь вопрос в том, — продолжала она прерывающимся голосом, —
что я сегодня хочу страшно веселиться. Если бы был бал, я бы поехала танцевать, в вихре вальса закружилась бы с наслаждением, до беспамятства… Нет бала, есть сани, значит — едем, едем. Поедем дальше, туда… вдаль… за город… где свободнее дышится!.. Простора
больше, где русской широкой натуре вольнее. Там, где синеватая даль в тумане, как наша жизнь!.. Вот
чего я хочу: полной грудью вздохнуть, изведать эту даль.
— Опомнитесь, Надежда Александровна, — заговорил он, наконец, строгим тоном, подойдя к ней, — не делайте еще
большего скандала. Сейчас к вам приедет Нина Николаевна, а вы на
что похожи…
— Неправда, она есть, — вскричала она с еще
большим увлечением. — Есть она. Ты только не хочешь отвыкнуть от дурных привычек. Ты такой способный, умный и добрый. Душа у тебя отличная, отзывчивая, я помню, сколько раз при мне ты помогал бедным. Если бы ты захотел только, то мог бы встать во главе какого угодно общества, не только у нас. А ты возишься Бог тебя знает с какой дрянью. Например, Шмель. Вчера ведь уличили его,
что он подчищает отчеты. Конечно — так нельзя.
— Ну, смотри на меня, ведь я любя тебя говорю… Неужели нельзя заняться делом серьезно, без легкомыслия… Вспомни, как мы сошлись с тобой,
что говорили, на
что надеялись! Как мы могли бы быть счастливы! Ведь у нее одна идея, одно общее дело, будем работать вместе в одну сторону. Если опять выберут, надо бросить прошлое легкомыслие, глядеть на жизнь серьезнее и тогда ты увидишь,
что больше этого не случится, все будут уважать, любить тебя, как я люблю…
— Никто!.. Merci,
что приехали сюда… — взял он ее руку и поцеловал. — Вы этим доказали,
что действительно я могу относиться к вам, как у другу. У меня
большая неприятность, un grand desagrement. Я просто не знаю,
что делать? Помогите мне как-нибудь побороть моих врагов. Я только на вас и могу надеяться. У меня нет другой поддержки.
— Сама заставляет ее мне помогать и сама ругает,
что ее послушались. Ревнивица ты,
больше ничего, — со смехом заметил он.
Не мудрено,
что успокоенный Дюшар и явившимся к нему в тот же день по ее обещанию Коганом, рассыпавшимся перед ним в любезностях и сочувствии, и зная,
что Крюковская имеет
большое влияние в «обществе», и если взялась, то сделает дело, Бежецкий, уверенный в лучшей будущности, увлекся встреченной им обаятельной женщиной, как он называл Наталью Петровну, ни на минуту не задумываясь о том, какое впечатление произведет это его увлечение на Надежду Александровну — женщину, положившую за него всю свою душу.
— Вы мне ходу не даете. Это все только интриги одни, боитесь,
что меня вызывать
больше,
чем вас будут, — сквозь слезы произнесла она.
Доверие это настолько меня тронуло,
что заставило забыть те недоразумения, которые, к моему
большому сожалению, случились недавно между нами.
— Quel horreur! С актрисами! Я и так
большую жертву принесла для вас,
что приехала сюда, и это только для вас, mon cher.
— Я не в духе? — пристально посмотрела на него Крюковская и деланно рассмеялась. — Напротив, очень в духе и готова много веселиться и смеяться. Но удивляюсь вам, зачем вам понадобилось замечать мое расположение духа. Вы от меня теперь получили уже все,
что могли требовать, — с явной насмешкой в голосе добавила она. — Я
больше ни на
что вам не нужна, а также и мое расположение духа.
Мне не совестно настоящей нашей сцены: ведь с мужчины всякие любовные дела, как с гуся вода, если
что и было, всякий скажет: шалость —
больше ничего!
— А я прерву! — задыхаясь от волнения, почти шепотом, произнесла она и, быстро обойдя стол, остановилась около Бежецкого. — Вы сказали все,
что хотели? Теперь моя очередь. И я скажу. Скрывать мне
больше нечего. Все во мне опозорено. Прежде мужчинам их шалости проходили безнаказанно, а теперь…
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без
больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу,
что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие
большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, —
больше ничего.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на
больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И
что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули —
больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.