Неточные совпадения
Ни
один мускул не дрогнул
на красивом лице «таинственного пассажира». Он молча, с достоинством поклонился.
После подачи этого прошения прошло с неделю, и заключенный уже терял всякую надежду
на какой-нибудь результат, как в
одно прекрасное — если в тюрьме может быть что-нибудь прекрасное — утро дверь его камеры отворилась, и к нему вошел помощник смотрителя с каким-то господином, одетым в штатское платье.
После этого несколько человек солдат тщательно обыскивали каждого переданного им арестанта, осматривали его вещи и затем накладывали
на людей попарно наручники, так что правая рука
одного была связана с левой рукой другого.
— Да, почитай, мы все в разъездах… У нашей киевской конвойной команды три тракта:
на Москву,
на Одессу, да
на Брест. Свезем партию в
один конец, а
на следующий день принимаем обратно
на Киев; ну, в Киеве дня два или три отдыхаем, а затем снова в отправку.
— С удовольствием. Дайте только я распрощусь с
одним товарищем, он выходит здесь скоро,
на станции Бирзула.
Окончив там курс с правом
на штурмана, я около года прослужил в обществе пароходства и торговли, но затем, женившись
на двадцать первом году
на одной очень хорошенькой барышне в Одессе, я бросил морскую службу и поступил бухгалтером в
одну частную контору.
Из Харькова я направился
на Волгу, жил в нескольких городах под разными фамилиями и наконец женился в Казани
на дочери
одного предводителя дворянства, фамилии которой я не назову, так как она через месяц после свадьбы умерла в то время, когда я жил с нею в деревне ее отца.
Выдавая себя за моряка, и, будучи по профессии моряком, я вскоре сошелся с кружком морских офицеров и судовладельцев и через их посредство поступил
на службу в общество «Кавказ и Меркурий» помощником капитана парохода «Эльбрус», а три месяца спустя женился
на дочери
одного крупного рыбника Платонова, за которой взял приданого полтораста тысяч.
— По правде сказать, мне жалко только
одну последнюю мою астраханскую жену. Она такая была милая, и я сильно к ней привязался; жаль мне также ребенка, родившегося от этого брака! Такой славный мальчуган! Мне его привозила жена
на прощанье, когда меня отправляли из Астрахани в Харьков.
Вообразите себе, что меня узнал
на киевском этапе
один из моих подследственных жидов, которого я как судебный следователь выпустил под залог тысячи рублей.
—
Один черт, разница только та, что нас, дворян, тогда отправляют в казенном арестантском платье, да и то, если есть протекция в губернском правлении, можно выхлопотать идти в своем. Там же, в Сибири, что поселенец, что сосланный
на житие — безразлично.
Савин не мог положительно добиться ничего купить
на свои деньги, и
на его требования ему было категорически объявлено, что выписка продуктов делается
один раз в неделю, по субботам, а так как этап прибыл в понедельник, то ему предоставлялось ждать и голодать целых пять дней.
Для этого нужно было взять
один из многочисленных спасательных кругов, висевших
на борту парохода, и надев его
на себя, броситься в море во время прохода «Корнилова» близ этого румынского острова. Ночная темь должна скрыть бегство.
Поднявшись
на третий этаж, Николай Герасимович и помощник смотрителя, в сопровождении старшего надзирателя, встретившего их еще при входе, вошли в
одну из камер.
— Да, маркиза,
один из них, действительно, тот самый, который приходил сюда
на днях, а другой — наш полицейский комиссар.
Прогулка делалась в специальных помещениях, куда шли заключенные
один за другим цугом
на расстоянии десяти шагов другот друга.
В этом-то загоне каждый из заключенных гулял совершенно
один в продолжение часа, а с разрешения доктора и дольше. Прогулка эта была обязательна для всех, и не ходить
на нее заключенный мог только с разрешения доктора.
Ни
один мускул не дрогнул
на красивом лице молодой женщины.
Мадлен де Межен еще раз попросила назвать ей имена адвокатов, записала каждое имя
на отдельной бумажке и, свернув их в трубочки, вынула
одну из них.
Этой неявкой моей к призыву я поставил-де себя в нелегальное положение в моем отечестве — Франции — вследствие чего и не мог жить там под своим именем, что и заставило меня для поездки во Францию взять паспорт
на имя
одного моего приятеля русского офицера Савина.
«Рассмотрев дело русского подданного Николая Савина, именующего себя маркизом Сансаком де Траверсе и французской гражданки Мадлен де Межен, обвиняемых: первый в проживании под чужим именем и оба в оскорблении
на словах и в действии полицейских властей и в неповиновении сим властям, — брюссельский суд исправительной полиции определил: Николая Савина подвергнуть заключению в тюрьме сроком
на семь месяцев и штрафу в пятьсот франков, а Мадлен де Межен подвергнуть тюремному заключению
на два месяца и штрафу в двести франков, обоих же по отбытии наказания отвезти за границу, с запрещением возвращения и проживания в пределах Бельгийского королевства в продолжение
одного года.
Еще с небольшим год тому назад он жил в подвальном этаже в конце Николаевской улицы, занимая убогую комнату, и вдруг, точно по мановению волшебного жезла, сделался первой гильдии купцом, открыл банкирскую контору
на Невском, занимавшую роскошное помещение, и купил себе дом, принадлежавший
одному разорившемуся князю, со всей княжеской обстановкой, за полмиллиона чистоганом.
Злые языки уверяли, что Алфимов в молодости продал свое имя, женившись
на содержанке
одного московского коммерческого туза, дети которого, родившиеся впоследствии, и были записаны как законные.
— Она уже отказывала не
одному жениху, — продолжал старик, — и я желал бы, чтобы ее выбор пал наконец
на человека достойного. И, как я уже сказал, человек этот — Долинский.
— Я-то ее не прозевал, да она-то была здесь всего
один раз
на каких-нибудь полчаса… Корнилий Потапович очень любит ее и пригласил сегодня, но она не явилась. Очевидно, она от нас прячется. Точно будто у нее есть предчувствие…
— Кроме того, я держу в руках обоих отцов:
одного надеждой
на обладание Ольгой Хлебниковой, а другого возможностью брака с Селезневой…
Кровь застыла в ее жилах, и
на бледном лице не осталось буквально ни
одной кровинки.
Успокоенные поведением сопровождаемого ими арестанта, поведением, не дававшим места малейшему подозрению даже желания им совершить бегство, жандармы-философы, как прозвал их Савин, при остановке поезда
на станции Александрово, обрадованные удачным выполнением ими поручения начальства, разговорились со встретившимися им земляками, упустив лишь
на одну минуту вверенного им и подлежащего передаче в руки русских жандармов арестанта.
Через несколько дней после роковой для Николая Герасимовича встречи с французом-куафером в
одной из константинопольских газет появилась статья, посвященная предполагаемому претенденту
на болгарский престол графу де Тулуз Лотреку.
Прямо из дома предварительного заключения Зиновия Николаевна Ястребова отправилась к
одной из своих пациенток, живших неподалеку от дома, где продолжали жить Ястребовы, —
на Гагаринской улице.
Это было
одно из тех лиц, которые не бросаются в глаза, но чем больше
на него смотреть, тем труднее от него оторваться.
Мое осиротелое сердце ответило
на его ласку всеми своими нетронутыми силами, и он никогда не оставлял меня в деревне
одну.
— Я умоляла его об этом, но все напрасно! Между его друзьями был
один человек, который имел
на него громадное влияние. Его фамилия была Алферов. Его познакомил с отцом, кажется, граф Стоцкий. Он старался так обойти отца, что тот был совершенно в его власти. С первой же встречи я возненавидела этого человека, хотя он очень старался сблизиться со мной.
Столоначальник
одного из бесчисленных петербургских департаментов Семен Иванович Костин жил
на 4-й улице Песков, местности, в описываемое нами время тихой и малолюдной, напоминающей уездный городок. Он занимал очень хорошенькую квартирку
на втором этаже.
— Она не видела бы ни
одного деревца, — продолжала Евдокия Петровна, не обращая внимания
на замечание своего мужа, — если бы я не свела ее
на днях в Таврический сад. Таврический сад и лес в Отрадном! Да, тут никакого сравнения быть не может, но все же она увидела зелень, увидела голубое небо. Надо было видеть ее радость…
— Ай, ай, ай! Вот так знакомство. Вы здесь
на Песках живете, как
на добродетельном оазисе среди пустыни беспутства, а за границей благословенных Песков опасно отпускать девушку
одну с неизвестной подругой к неизвестной даме. Еще недавно был такой случай, что девушка из очень порядочного дома, познакомившись в Летнем саду с какой-то барышней, была ею через неделю после этого знакомства увезена к полковнице Усовой, и только по счастью бедняжке удалось безнаказанно вырваться из этого вертепа.
На этих вечерах собирались почти всегда
одни и те же личности.
— В таком случае, мы, бедные, сегодня будем все
на заднем плане… — заметила
одна молоденькая дама, сидевшая рядом с дочерью хозяйки.
Этот вопрос был обращен полушепотом к графу Петру Васильевичу Вельскому, который задумчиво оперся головой
на спинку
одного из кресел.
Мужчины остались этим, конечно, недовольны, но скоро утешились надеждой еще успеть пригласить ее
на один из танцев до начала бала.
Семен Иванович был
один, Алексей Александрович, впустив его в подъезд, остался дожидаться
на улице возвращения овечки из стада козлов, как он выразился
на своем своеобразном языке.
— Вы так смотрите друг
на друга, — сказала она, — что будто смерть друг в друга влюблены и даже сами себе боитесь сознаться в этом, — сказала она им во время
одной из прогулок.
— Да, действительно, он говорил очень хорошо и основательно изучил дело. Я ему устроила
на днях еще
одно очень громкое дело.
Любовь Аркадьевна бросила было взгляд
на одну из этих картин, но тотчас же отвернулась.
С того времени он возмужал, раздобрел и приобрел вид настоящего барина; костюм от лучшего портного также сделал свое дело, и никто бы, даже сама полковница Капитолина Андреевна, видевшая его хотя
один раз, но чрезвычайно памятливая
на лица, не узнала бы в нем Григория Кирова, изменившего свою фамилию лишь несколько
на немецкий лад.
— Ты думаешь? — улыбнулся Кирхоф. — Так слушай, что я расскажу тебе… Старик Подгурский был очень богат, но, собственно говоря, не имел никаких прав
на свое состояние. Он женился
на одной русской, у которой был ребенок, но не ее, а какой-то знатной дамы, которая обязалась выдать ей огромную сумму
на воспитание… Ради этих-то денег Подгурский
на ней и женился.
Однажды от голода и холода она умерла
на пороге
одного из этих домов, где он жил.
— Да, графиня, но непреоборимое желание увидеть вас
одну и сказать вам все то, что я перечувствовал с тех пор, как увидел вас впервые, придало мне смелость явиться сюда. Вы несчастны, графиня, — продолжал он, садясь возле нее и как бы не замечая, что она смотрит
на него строго и вопросительно. — Вы не любите вашего мужа и ломаете себя, чтобы казаться любящей женой.
Добрая и честная по натуре, она не испортилась баловством отца и матери, не сделалась ни своевольной, ни капризной, но живя
одна, почти без подруг, если не считать единственную Надю Алфимову, девушку без всякого характера, мягкую, как воск, «святую», как прозвали ее в институте, выработала в себе силу воли и характер, и подчинить ее чужой воле, если эта последняя не была основана
на разумных и ей понятных причинах, было трудно даже для отца и матери.
Она с ужасом даже додумалась, что ею руководит не
одна жалость к нему как к человеку вообще, и поймала себя
на ревнивом чувстве к Наде Алфимовой: ей стало казаться, что она могла бы вернее сделать графа Вельского счастливым мужем, чем эта «святая».