Неточные совпадения
— Нет, я
не Савин, а граф де Тулуз Лотрек, но по ошибке русского консула в Константинополе арестован и препровожден сюда под
этим не принадлежащим мне именем, почему
считаю нужным заявить об
этом вашему превосходительству, прося рассмотреть идущие со мной документы, а по рассмотрении их меня освободить.
— Но
это совершенно противозаконно, мне кажется, что с введением судебных уставов никто
не может быть арестован без надлежащего постановления о том, исходящего от судебной власти, так что содержание мое в тюрьме я
считаю совершенно противозаконным.
Насчет же главного обвинения его в ношении чужого имени Николай Герасимович объяснил, что
считает это абсурдом и придиркой со стороны полиции и судебных властей, так как никто на него
не жаловался и
не указывал как на лицо, носящее чужое имя.
Так что я сам
не думаю даже оспаривать мое тождество с господином Савиным и признаю совершенно правильными все данные во Франции и Германии показания, которые были только что прочтены, но при
этом считаю своим долгом разъяснить суду те причины, которые меня заставили проживать под чужим именем во Франции.
На основании
этого я
считаю, что выдачей маркиза де Траверсе, лица
не требуемого и
не имеющего ничего общего с тем лицом, которого разыскивает Россия, будет оказана
не услуга дружественному государству, а сделана только неприятность.
— Полно, Сигизмунд, у женщин всегда есть свои неискоренямые предубеждения. Жена
считает тебя моим соблазнителем… Но
не лишаться же мне ради
этого твоей дружбы.
Добрая и честная по натуре, она
не испортилась баловством отца и матери,
не сделалась ни своевольной, ни капризной, но живя одна, почти без подруг, если
не считать единственную Надю Алфимову, девушку без всякого характера, мягкую, как воск, «святую», как прозвали ее в институте, выработала в себе силу воли и характер, и подчинить ее чужой воле, если
эта последняя
не была основана на разумных и ей понятных причинах, было трудно даже для отца и матери.
— Сгоревший дом и имущество стоили вдвое, чем то, что я получил из страхового общества, но я
считал и
считаю это для себя возмездием за то, что я погубил привязавшуюся ко мне молодую женщину, от которой отделяла меня неравность общественного положения и воспитания. Настоящий суд надо мной тяжел мне, но
не как суд, могущий лишить меня доброго имени и признать поджигателем — я глубоко убежден, что на
это не поднимется рука судей совести — а как воспоминание о покойной, так трагически покончившей с собою.
— О, позор, о, срам! — воскликнула вместо продолжения разговора Екатерина Николаевна, но в
этом восклицании уже
не было таких отчаянных нот, быть может потому, что Екатерина Николаевна
считала фамилию Нееловых старинной дворянской фамилией.
— Радуюсь, что ты еще веришь моей дружбе и
не считаешь меня за клеветника по поводу той истории с медальоном… Но
это дело еще
не окончено, а пока позволь мне дать тебе совет.
Елизавета Петровна
считает Сиротинина невиновным. Он
этого никак
не ожидал, он думал, что она отвернется от него как от преступника, от вора.
Он бы не задумался сгореть или утонуть за него,
не считая этого подвигом, достойным удивления или каких-нибудь наград. Он смотрел на это, как на естественное, иначе быть не могущее дело, или, лучше сказать, никак не смотрел, а поступал так, без всяких умозрений.
Причина эта заключалась не в том, что он 10 лет тому назад соблазнил Катюшу и бросил ее, это было совершенно забыто им, и он
не считал это препятствием для своей женитьбы; причина эта была в том, что у него в это самое время была с замужней женщиной связь, которая, хотя и была разорвана теперь с его стороны, не была еще признана разорванной ею.
Неточные совпадения
В
это время, когда экипаж был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как, в чем и на чем ехал,
считая числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши им
не признаваться и
не кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
— Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать
этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я
считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь
не убоюсь, — сказал он, забегая наперед. —
Это гордость, Дуня?
На всякий случай есть у меня и еще к вам просьбица, — прибавил он, понизив голос, — щекотливенькая она, а важная: если, то есть на всякий случай (чему я, впрочем,
не верую и
считаю вас вполне неспособным), если бы на случай, — ну так, на всякий случай, — пришла бы вам охота в
эти сорок — пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим каким образом — ручки этак на себя поднять (предположение нелепое, ну да уж вы мне его простите), то — оставьте краткую, но обстоятельную записочку.
— А
эти деньги, Аркадий Иванович, я вам очень благодарна, но я ведь теперь в них
не нуждаюсь. Я себя одну завсегда прокормлю,
не сочтите неблагодарностью: если вы такие благодетельные, то
эти деньги-с…
— Но позвольте, позвольте же мне, отчасти, все рассказать… как было дело и… в свою очередь… хотя
это и лишнее, согласен с вами, рассказывать, — но год назад
эта девица умерла от тифа, я же остался жильцом, как был, и хозяйка, как переехала на теперешнюю квартиру, сказала мне… и сказала дружески… что она совершенно во мне уверена и все… но что
не захочу ли я дать ей
это заемное письмо, в сто пятнадцать рублей, всего что она
считала за мной долгу.