Неточные совпадения
Пассажиры толпились в ней,
и, несмотря на то, что каждый из них думал о скорейшем наступлении момента выпуска, взоры их
все же от жандармов невольно переносились на сидевшего в углу кают-компании «таинственного пассажира», казалось, безучастно относившегося ко
всему вокруг него происходящему.
В тот
же вечер арестованный написал прошение прокурору одесского окружного суда, в котором изложил
всю неправильность его ареста в Константинополе
и содержания в тюрьме
и просил его, сделав дознание, освободить его из-под стражи.
На остальных
же всех без исключения
и разбора, независимо от того, за что
и про что они арестованы
и к какой категории принадлежат, то есть пересыльные или подследственные, надевались наручники.
— Какой
же это этап, сто двадцать человек! Бывают этапы в триста, четыреста арестантов, так что смен не хватает на посты к вагонам,
и приходится солдатикам стоять бессменно
всю дорогу на посту. Тяжелая наша служба! — вздохнул унтер-офицер.
— Почему
же вся эта служба лежит на киевской команде, а не на одесской, брестской
и других?
Разница была, впрочем, та, что там он был при деньгах
и, значит, мог пользоваться
всеми удобствами, в дом
же предварительного заключения он буквально прибыл без гроша
и даже без табаку.
Заполонившие
же в то самое время Россию немцы помогли нашим бритым
и переряженным в европейцев интеллигентам довершить то, к чему они старались нас вести: убить
все национальное
и онемечить Россию.
Там достаточно телеграммы или письма какого-нибудь полицейского комиссара, или агента парижской, берлинской или миланской полиции к префекту или управлению другой иностранной полиции, в Брюсселе, Женеве или Вене, чтобы
вся эта брюссельская, женевская
и венская полиция была тотчас
же поставлена на ноги по иностранному делу, как бы по своему собственному
и заподозренные лица разысканы
и арестованы до выяснения дела
и присылки
всей подробной о них переписки.
— Отчего
же и не дожидаться… По-моему,
всего благоразумнее показаться равнодушными к этому визиту
и спокойствием стараться отвлечь всякие подозрения полиции. Поверь мне, если бы ты был узнан
и о выдаче твоей было бы формальное требование из России, полиция не стала бы церемониться
и арестовала бы тебя без всяких предварительных засылов своих агентов.
—
Все эти басни нам давно известны
и не подействуют на меня, господин Савин… — возразил комиссар. — Мы знаем, что вы русский офицер, а не французский маркиз, вследствие этого вы обвиняетесь в ношении чужой фамилии. Лежащая
же в постели женщина не ваша жена, а парижская кокотка Мадлен де Межен.
— Так арестуйте
же и меня вместе с маркизом! — воскликнула она вне себя от негодования
и неожиданно для
всех схватила стоявшее близ умывальника фаянсовое ведро, полное грязной воды,
и вылила его на голову комиссара.
Расспросив арестанта о том
же, о чем спрашивали в конторе;
и записав
все это в книгу, его поручили какому-то служащему, который повел его в назначенную ему камеру.
Камеры по расположению, величине
и устройству
все одинаковы. В них пять метров длины
и четыре ширины, высокие, светлые, стены выкрашены серой масляной краской, а полы паркетные. Чистота безукоризненная, а меблировка состоит из стола, который ночью раскидывается в постель, дубового полированного стула, небольшого шкафа из такого
же дерева для посуды
и вешалки. Кроме того, в каждой камере проведена вода, устроен ватер-клозет
и электрическое освещение.
Эта камера была в сущности такая
же, как
и все остальные, но вместо складной кровати, убирающейся днем, была железная постоянная койка с хорошим пружинным матрацом, пуховою подушкой, байковым одеялом
и чистым бельем, меняющимся каждые две недели.
Заключенный обязан был сейчас
же встать, одеться, умыться
и сложить свою кровать (за исключением платящих
и имеющих постоянную кровать), вымести
и натереть воском пол, с таким расчетом, чтобы
все это было кончено к шести часам утра, ко времени раздачи кофе.
Все заключенные до года тюремного заключения имели право носить свое платье,
все же остальные обязаны были носить казенное, заключающееся из темно-серой пиджачной пары, совершенно приличного покроя
и хорошего сукна. Каторжники отличались только тем, что им брили усы
и бороду
и на брюках у них были нашиты широкие черные лампасы.
Там больные, конечно, пользовались большим комфортом
и удобством, но
все были так
же изолированы от других заключенных, как
и в большом здании,
и кроме доктора, фельдшера
и тюремного персонала никого не видели.
—
Все для письма я вам доставлю сейчас, — ответила надзирательница, — но должна вас предупредить, что
все письма, исключая писем к адвокату, должны быть распечатанными, так как их до отправки читает директриса тюрьмы. Только к адвокатам письма не читаются… Что
же касается хороших адвокатов, то я могу назвать вам их несколько: Янсен, Фрик, сенатор Робер, Стоккарт, —
все это знаменитости, но кто из них лучше, трудно сказать… Я знаю только, что берут они очень дорого
и говорят на суде очень красноречиво.
Аппетита у ней
и теперь не было никакого, но
все же нельзя было не есть
и надо было разрешить вопрос об обеде.
Стоккарт обещал сделать
все, что было в его силах,
и дал слово на другой
же день быть в тюрьме святого Жиля, a после свидания с Савиным заехать к ней
и сообщить ей обо
всем.
Это было хотя
и плохое, но
все же утешение.
Я надеюсь, что суд в этом со мною согласится. Показаниям
же госпожи де Межен не может быть дано веры, так как суду хорошо известны отношения к ней обвиняемого, его любовь
и преданность ему. Что
же касается обвинения обоих подсудимых в оскорблении словами
и действиями полицейского комиссара
и агентов полиции, а также в сопротивлении властям, то
все это доказано
и не отрицается самими обвиняемыми. О чем
же тогда говорить, как не о применении закона?
Закон для
всех один,
и кому
же он должен быть более известен, как не полиции.
Он
же весьма остроумно касался
всего и делал это, видимо, с целью отвлечь внимание своих партнеров от игры, за которой сам следил в высшей степени зорко.
— Так будь
же благоразумен, Станислав! — продолжал тот. — Тебе предстоит доставить мне
все необходимое для жизни, приятной
и спокойной. Там, вдали, я так истосковался о таком любящем сердце, как твое, что раз добравшись до него, я уже его не выпущу! А я хочу быть богатым
и жить приятно. Ты у меня в руках
и должен за это платить!..
— Мама, — проговорила она,
и голос ее звучал глубокой задушевностью, — утром моя первая мысль будет о тебе, а вечером, засыпая, я стану думать о тебе
же. Память о тебе станет охранять меня от
всего дурного.
— Боже меня сохрани… Я его
и видела-то
всего два раза… Да к тому
же, он жених Нади.
Ольга Ивановна, хотя
и старалась владеть собою, но
все же время от времени украдкой бросала взгляд на сидевшего с ней рядом графа Петра Васильевича, который не принимал участия в общем веселье.
— Она не видела бы ни одного деревца, — продолжала Евдокия Петровна, не обращая внимания на замечание своего мужа, — если бы я не свела ее на днях в Таврический сад. Таврический сад
и лес в Отрадном! Да, тут никакого сравнения быть не может, но
все же она увидела зелень, увидела голубое небо. Надо было видеть ее радость…
Если
же на них появлялся кто-нибудь посторонний, особенно женщина, то в первое время поведение
всего общества изменялось, до тех пор, пока не узнавали, насколько эта новая личность склонна принять участие в удовольствиях кружка
и попасть в его распущенный тон.
С летами отношения их стали ровнее, но
все же и тогда Федя, став Федором Осиповичем, был откровеннее
и задушевнее с Ольгой Ивановной, чем с Надеждой Корнильевной, тоже из девочек обратившихся в барышень.
Вернувшись на родину, он стал разыскивать свою возлюбленную
и, не найдя ее, написал завещание, по которому
все свое состояние завещал ей
и своему сыну Сигизмунду поровну, если
же она умерла, то ее сыну, если
и сын его Сигизмунд окажется умершим, то сестра Подгурского
и ее ребенок делались единственными наследниками.
— Молодой человек не явился ни в тот день, ни после. На другой день, когда его ожидали, я прочитал в газетах, что в Сокольничьей роще, недалеко от роскошной дачи Подгурского, нашли убитым разыскиваемого петербургской полицией преступника Станислава Ядзовского… Я пошел посмотреть на труп моего друга Пальто, сюртук, бумаги —
все было твое, кроме лица. Я ничего не сказал, решив, что для тебя
же лучше, если тебя сочтут умершим. Каким образом очутилось твое платье
и бумаги на убитом?
— Дурак! — возразил Григорий Александрович. — Разве ты меня не знаешь. Или ты думаешь, что я, зная, что ты ради своего спасения можешь стать убийцей, буду ждать от тебя пощады? Я осторожнее тебя.
Все, что я рассказал тебе, я написал, запечатал в конверт
и передал верному человеку. В случае, если я умру насильственною смертью, этот конверт будет передан в руки правосудия, если
же своею — будет уничтожен.
— Оля, милая Оля! — бросилась графиня навстречу почтительно остановившейся у двери молодой девушки. — Да что с тобой, разве я
все не та
же, как
и была в Москве
и в нашем Дорогом Отрадном?
Одевалась она скромно, но мило, на средства той
же полковницы, да
и шикарный наряд дисгармонировал бы со
всей ее простенькой до наивности внешностью.
Девушка, которую
все же, как ему казалось, он любил, к которой относился с предупредительной нежностью
и не решался сделать решительного шага, не проверив силы
и продолжительности своего чувства, которое
и оказалось на самом деле мимолетным, так нагло обманула его!
Туда
же уехал
и Сергей Павлович Долинский, имя которого снова, благодаря делу Савина, обошло
все газеты
и сделалось популярным адвокатским именем в Петербурге. Обаяние этой известности придало ему немалый престиж
и пред калужским окружным судом, с составом которого он познакомился недели за две до дня, назначенного для слушания дела Савина.
Имея на руках порученную ему больную, он
все свои мысли направил к всевозможному разъяснению по данным его науки ее болезни
и столь
же возможному если не излечению, то облегчению ее страданий, забывая носимую им в сердце страшную рану.
— Я не могу ответить вам, — сказала графиня, едва сдерживая рыдания. — Я обязана забыть
все, что было мне когда-то дорого,
и о том
же умоляю вас, сжальтесь — не делайте моего положения еще тяжелее.
— Да, знаю… Это
все та
же история с этим Долинским.
И во
всем виноват мой муж! У него страсть ко всяким плебеям… А что говорит она о графе Василии Сергеевиче? Я ведь просила вас почаще выставлять ей на вид
все преимущества этого брака…
— То-то
же… А тут очень просто, настаивай на том, что ничего не знаешь,
и все падет на него. Нужно только уметь владеть собою…
В общей тюрьме новичок является первое время запуганным, униженным
и готовым заискивать не только у начальства, но
и у всякого арестанта,
и арестанты в самом скором времени завладеют
всем его существом: они для него власть, которую он больше
всего боится, они
же его покровители
и учителя уголовного права, которое ему так необходимо.
— Не бросайте меня в тьму безысходного отчаяния… Я так измучился! Пощадите!.. Будьте для меня тем
же светлым ангелом надежды, как
и для
всех, кто вас знает.
— То-то
же, что нет… Сергей так загляделся на первую, что не заметил сестры… Я тоже совершенно растерялся, а в это время коляска была уже далеко… Мы исколесили
весь парк, но более их не встречали… Утешительно одно, значит Неелов
и Любовь Аркадьевна в Москве.
—
И этим испортишь
все дело! Пока ты должен быть так
же ласков
и спокоен, как был вчера, до самого бала… А когда
все откроется, то
и тогда бесноваться тебе не расчет. Расстаньтесь спокойно, потому что
все состояние теперь — ее.
Любовь Аркадьевна в чаду своего счастья позабыла обо
всем, о родителях
и даже об обещании тотчас
же венчаться, данном ей любимым человеком.
— О, папа… папа… — шептала она, не будучи в силах писать, так как глаза ее затуманивались слезами. — Как я огорчила тебя… Но ты мне простишь…
И мама простит… Милые, дорогие мои… Ведь я
же теперь раба, раба его! Он говорит, что если я не буду его слушаться, он опозорит меня…
И ко
всему этому он не любит меня… Что делать, что делать… Нет, я не напишу вам этого, чтобы не огорчать вас… Он честный человек, он честный…
Теперь снова женщина, которую он любит, вступила на еще более скользкие подмостки кафешантана,
и хотя разум говорит ему, что это она сделала исключительно из любви к нему, но
все же, кто знает, что тот фурор, который она произвела среди мужчин, глядящих на нее, по ее собственному выражению, как голодные собаки,
и о котором она говорит с нескрываемым восторгом, не вскружит ей головку
и она не пойдет по стопам той
же Гранпа, а, быть может, падет еще ниже.
— Но
все же лучше записаться… Я вам привезла ваше метрическое свидетельство. — Дубянская вынула из висевшей на ее руке сумочки бумагу
и передала ее Любовь Аркадьевне.