Неточные совпадения
— В некоторых, не скрою,
вас порядочно-таки продернули, но зато в других восхваляли и жалели,
что вам не дали достигнуть задуманного. Немного еще, и
вы были бы болгарским князем. Жаль,
что сорвалось!
Да вот у меня есть «Новороссийский телеграф», в котором говорится о
вас.
—
Да вы мне говорили,
что вас присудили на житие в Иркутскую губернию?
— Сначала мне сообщили со станции николаевской железной дороги о прибытии вашем с этапом, а затем, полчаса тому назад, еще из двух мест: от прокурора и из пересыльной тюрьмы, откуда
вы были отправлены.
Да мы и раньше знали,
что вы к нам сегодня прибудете, во всех газетах было сообщение о вашем выезде из Москвы.
—
Да ничего страшного, — сказал Стоккарт, — особенно
вам. Господину Савину, или маркизу де Траверсе, эта проделка обойдется подороже. К нему отнесутся строже,
чем к
вам, и его продержат, наверное, несколько месяцев в тюрьме, но
вас я надеюсь оправдать…
—
Да, главное, помните,
что я
вас предупредил… План очень остроумен, но, повторяю, и очень рискован.
—
Что касается меня,
да будет
вам мое благословение, выбор хороший, — сказал граф Стоцкий. — Я даже могу помочь
вам и замолвить словечко ее брату. Он имеет влияние на отца.
—
Да разве
вы несчастны?
Вы молоды, хороши собой, богаты, любимы родителями, обожаемы всеми.
Чего же
вам более!..
— Мой отец —
да, но моя мать…
Вы знаете, она урожденная княжна и ни за
что не хочет, чтобы я вышла не за титулованного жениха.
Вы друг моего детства, я
вам расскажу все.
—
Да,
вы…
Вы меня не понимаете! Позднее, может быть, слишком поздно,
вы увидите,
что я была права.
—
Да, он… Ведь он пожертвовал бы всем своим состоянием, если бы
вы этого потребовали, потому
что безумно любит
вас…
— Разумеется! — подтвердил князь Асланбеков. —
Да и кроме того, я убежден,
что это хваленое чудо не может иметь такого обаяния, как
вы.
Что касается меня, то я всегда предпочитаю осязательное идеальному.
—
Да, графиня, но непреоборимое желание увидеть
вас одну и сказать
вам все то,
что я перечувствовал с тех пор, как увидел
вас впервые, придало мне смелость явиться сюда.
Вы несчастны, графиня, — продолжал он, садясь возле нее и как бы не замечая,
что она смотрит на него строго и вопросительно. —
Вы не любите вашего мужа и ломаете себя, чтобы казаться любящей женой.
—
Да, это правда — он к ней в высшей степени внимателен, бедняга! Хотя история с парюром мне кажется подозрительной…
Вы святая простота… Но она! Скажите,
чем объяснить ее холодность? Влюблена она
что ли в кого-нибудь?
—
Да, я…
Чему же
вы удивляетесь?
—
Да то,
что вы сразу набиваете цену на товар, который можно приобрести дешевле… Граф Вельский оказывается практичнее
вас. Он начал с дешевенького, но блестящего парюра…
— Понимаю, батюшка барин, понимаю, любовь-то не железо, не ржавеет,
да и графинюшка моя, узнав,
что вы вернулись, как обрадуется!
— Надежда Корнильевна, — начал он, — об этой минуте я мечтал в течение многих бессонных ночей. В ваших руках моя жизнь и смерть. Я знаю,
что вы замужем, но
вас выдали насильно. А теперь молю
вас, ответьте мне на один вопрос, от которого зависит моя судьба. Любите ли
вы своего мужа? Скажете
вы «
да», я клянусь
вам — мы никогда больше не увидимся! Но если
вы скажете «нет» — о, тогда я вправе носить ваш образ в моем сердце как святыню и сделаю ради него все на свете.
—
Да, знаю… Это все та же история с этим Долинским. И во всем виноват мой муж! У него страсть ко всяким плебеям… А
что говорит она о графе Василии Сергеевиче? Я ведь просила
вас почаще выставлять ей на вид все преимущества этого брака…
—
Да, но хорошо и то,
что вы узнали,
что она не знает, кто был героем ее романа… — заметила между тем Матильда Францовна.
— Бог с
вами,
что вы говорите, Любовь Аркадьевна!
Вы молоды и чисты, а потому доверчивы… Неелов был первый человек, который сумел заговорить с
вами языком, понятным вашему сердцу,
да еще и при таких обстоятельствах. Виноваты ли
вы,
что поверили ему?.. Ну, а теперь говорю с
вами я и прежде всего объявляю,
что если отец ваш и благословит наш брак, я заранее отказываюсь от его богатства… согласны
вы?
—
Да, я их и вручу
вам для передачи ему… Я не знаю,
что он хочет с ними делать, но я верю,
что он берет их для моей пользы.
— Я не думал,
что это
вас может интересовать,
да кроме того,
вам было там не до газет…
—
Да что я говорю… Помните в Париже,
вы увидели у меня его портрет, — обратился Савин к Кирхофу, — и тогда же пересняли, сказав,
что он напоминает
вам вашего брата или родственника, не помню уже?..
— Тогда согласиться на мое предложение
вам прямая выгода… Я буду весь к вашим услугам и сообщу
вам поболее,
чем этот болтун Гемпель, который в сущности ничего не знает… Слышал,
что называется, звон,
да не знает, где он…
— Так
вы, значит, не знаете,
что Оля была загублена в вашем доме и теперь она живет в Москве, в монастыре и решила посвятить себя Богу. Я и ее мать говорили с ней по душе, но она отказалась назвать имя своего обольстителя… Ну,
да мы-то все равно его знаем…
— Полноте, граф… Не играйте со мной в темную, мы с
вами с глазу на глаз, нас, надеюсь, никто не подслушивает, а потому мы можем говорить начистоту… Ведь то,
что я
вас даже наедине называю «граф», что-нибудь
да стоит.
— Ну,
да за ум,
да за расторопность и деньги берутся…
Вы, милая Матильда Карловна, так и знайте,
что за эту я дешевле ста рублей не возьму.
— Эх,
вы, горемычная! — продолжала брюнетка не то с жалостью, не то с презрением. — Ничего, я вижу,
вы здешнего не понимаете. Ну,
да ложитесь спать с дороги, — сказала она, увидав,
что молодая девушка окончила завтракать и уже выпила кофе. — Вечером я зайду, там будет видно.
— Полноте, полноте, за
что,
что я сделал?..
Вы говорите, знаю ли я?.. Подробностей нет, но читал публикацию…
Да вот сейчас ушел от меня тоже один банковый деятель, так говорил,
что весь финансовый мир только и говорит об этом… Это со стороны Алфимова благородно, но относительно сына жестоко…
—
Вам может показаться с моей стороны бессердечным,
что я так говорю все это на другой день по получении известия о смерти мужа,
да еще такой страшной, трагической смерти, но
что делать, если он сам сделал меня по отношению к нему такой бессердечной…
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.