Неточные совпадения
—
По обыкновению, в Москву, а оттуда в подмосковное имение князя Сергея Сергеевича Облонского. Там
я должен встретиться с графом Львом Ратицыным, который уехал вчера вечером.
— Наружность обманчива вообще, наружность же красивой женщины
по преимуществу. Вот уже десять лет, как
я знаю ее —
я ее доктор. У нее было десять любовников. Последний из них, как тебе только что говорили, уезжает в Ташкент; этот еще кончил лучше других. У нее большое состояние, но все знают, ценою скольких человеческих жизней оно обошлось…
— Да, — медленно заговорила она, — нужно уметь прятать концы в воду! Но вы отлично устроились и, не имея ни гроша за душой, живете так, как будто получаете,
по крайней мере, тысяч двенадцать ежегодного дохода. Без вас не обходится ни одно удовольствие, ни один ужин, ни один пикник. Вы бываете в клубах, играете
по большой и вообще… выигрываете. В трудные же минуты вы не забываете
меня… Все это дает вам возможность бывать в свете, и не все из порядочных людей решаются не подать вам руки.
Мне можно будет сколько угодно гулять
по парку, примерять массу новых нарядов и даже амазонку, о которой
мне писала сестра, хотя это сюрприз со стороны папа: устраивать кавалькады и скакать
по полям и лугам.
— Она много путешествует… Ей нужно, как она
мне говорила, привести в порядок запутанные дела
по наследству, а так как ей со времени смерти моего отца, которого
я не знала, приходится одной ими заниматься, то она и не может
меня взять к себе…
Я стесню ее…
— О, прекрасно!
Я обыкновенно, провожу там Рождество и святки у своей сестры Нади.
Меня бы отдали там и в пансион, если бы не желание моей покойной матери, у которой, когда она была девочка, начальница нашего пансиона была гувернанткой. О, для
меня это время беспрерывных удовольствий: балов, концертов, вечеров, приемов, прогулок
по Невскому проспекту, широкой красивой улице, сплошь занятой роскошными магазинами.
— Всего в пяти верстах,
я знаю дорогу…
Я по ней не раз ходила с моей няней! Мы проходили через весь Облонский лес.
Мы всегда с ним ссоримся
по этому вопросу, и он
меня даже прозвал революционеркой и демократкой.
— Полно, не плачь! — вскричала Юлия. —
Я по глупости тебе все это наговорила! Если бы
я могла тебя взять с собою… Но как это сделать? Мой отец не знает твоей матери… А то
я была бы так рада… потому что
я очень люблю тебя…
«Какая наивная, веселая, совсем ребенок… — думала она, глядя на Ирену. — Такая же и
я была когда-то! Как это было давно! Но
по крайней мере ты, мое дорогое дитя, ты останешься навсегда веселой, счастливой…».
— Потом, о, потом… — продолжала молодая девушка, краснея, —
я видела себя… Это так странно, мама, не правда ли? Во сне иногда видишь себя, как будто помимо нас самих существует второе «
я», которое смотрит на то, что мы делаем, слышит то, что мы слушаем, и говорит:
Я видела себя…
Я шла
по зале, одетая в белое, с венком померанцевых цветов на голове и таким же букетом на груди, покрытая фатой…
— Именно, мама! — воскликнула нервно Ирена. — Ты сделала вечер
по случаю моей свадьбы… К тому же
я вокруг себя слышала шепот: «Вот жених… князь»…
Я выходила замуж за князя… Только
я не разобрала его фамилии… В толпе говорили: «Как жаль, что он умер!».
— Она приезжала ко
мне и два дня провела со
мною… Сегодня, прогуливаясь одна
по тем местам, где мы ходили с нею,
я встретила вас…
— Нет…
я угадываю. Это весьма естественная забота всех матерей, и подобная мысль вам, кажется, приходится
по вкусу, что также очень естественно.
—
Я это понимаю, и он этого вполне заслуживает. Только видишь ли, когда наша мать три года тому назад умирала, то, несмотря на мою молодость, знаешь, что она
мне сказала? Знаешь ли, какие были ее последние слова? «Наблюдай за своей сестрой;
меня не будет, а мужчине трудно знать и предвидеть многое,
я знаю, что ты благоразумна не
по летам, Надя.
Я отдаю счастье Юлии в твои руки».
—
По крайней мере,
по фамилии
я должен непременно ее знать, так как
я не думаю, чтобы хоть одна фамилия знакомых вашего сиятельства не сохранилась навсегда в моей памяти.
— Вот этой-то мыслью
я прежде всего и задался, и
по поводу этого-то вопроса
мне и нужны твои услуги.
— Может быть, Анжель, зная о моем здесь пребывании, хочет
мне навязать роль, которую
я, если и возьму на себя, то, во всяком случае, сыграю по-своему и при условиях, какие
я найду для себя удобными.
— Нет. Впрочем,
я должен тебя предупредить — действуй осторожно и умно. Чтобы мое имя не было упомянуто. Чтобы не могли догадаться, что ты действуешь
по моему поручению.
— Это еще неизвестно, — сказал князь, внутренне польщенный комплиментом, заключавшимся в этом ответе слуги. —
Мне не двадцать лет,
я уже немолодой человек! Эта молодая девушка очень мила и, вероятно, мечтает о каком-нибудь юном Адонисе, подходящем ей
по возрасту.
— Всегда бывает немножко страшно.
Я знаю это
по себе. К этому скоро привыкаешь.
— Вот видите! — с необычайным волнением и дрожью в голосе продолжал он. —
По окончании бала мы расстанемся. Завтра в это время
я уже буду далеко и увезу с собой воспоминание, которое ничто не изгладит. Простите
меня, если
я позволил себе забыть перед вами свое ничтожество… и забудьте
меня…
— Он
мне друг! — с тоской в голосе продолжал он. —
По крайней мере насколько может быть им граф для такого ничтожного смертного, как
я. Но…
мне не нравился его взгляд, устремленный на вас… в характере вашего шурина есть черты, которые никто не знает…
— Полноте, Анжелика Сигизмундовна, — сказал он ласково, — можно ли обращать внимание на такие пустяки? Будемте по-старому друзьями, потому что, хотя
я в вас и не влюблен, но люблю вас очень.
— О нет, этого
я не могу сказать.
Меня просто не занимают танцы, хотя,
по желанию Марьи Осиповны,
я довольно долго брала уроки, чтобы научиться танцевать; но
мне кажется, что труды моего учителя пропали даром, — с улыбкой добавила она.
— Нельзя сказать, чтобы мы были с ней дружны, — сказала она, — но
по крайней мере не ссоримся. Лора и
я одинаково избегаем этого. Предметом наших настоящих столкновений служит мое желание поступить на сцену.
— Лизочка, дорогая моя,
я страшно рада, что вижу тебя, и очень благодарна, что ты приехала
по моему письму, но передать тебе
мне нечего,
я раздумала, и
мне теперь не нужно беспокоить тебя.
— Елен хочет ехать кататься на тройках
по первой пороше. При ее здоровье
я не могу этого позволить…
— Нет, — взволнованно отвечала она, —
я тебе верю,
я верю, что ты увозишь
меня по поручению моей матери, с которой
я сегодня же увижусь. Ведь правда, увижусь?
—
По крайней мере все, что
я знаю. О, вы даже не в состоянии
меня обвинять так, как
я сама себя обвиняю за мою глупость, за мое доверие… — говорила Ядвига, обливаясь слезами и ломая руки.
—
Мне знакомы подобного рода дела! Эти кареты… вся обстановка… Молодой человек, особенно влюбленный, выказал бы себя… сделал бы какую-нибудь неосторожность… Скрытность Рены, ее обдуманное молчание… все это было ей предписано… Очевидно, он все предвидел…
Я узнаю ловкую руку, наторевшую в руководстве женщинами, умеющую скрыть концы любовных похождений… Бедная, бедная Рена! Мужчины — это подлые, низкие, презренные существа… Ты
по своему неведению попала в их страшные когти… Нужно узнать… и
я узнаю…
Я сделала это Только сегодня после обеда, и оказалось, что бумаги Рены взял обманом князь Облонский, вместе с бумагами своей дочери Юлии, уверив начальницу, что действует
по моему поручению.
—
Я не могу этого сделать для тебя, — отвечал князь деланно равнодушным тоном. — Ты сама знаешь, что ты здесь
по воле твоей матери. Когда она приедет, ты можешь сказать ей, что желаешь возвратиться в Покровское или пансион, что отказываешься быть моей женой…
— Нет, деньги вы получите тогда, когда передадите
мне отдельный вид на жительство вашей жене сроком на пять лет, и непременно
по всей России и за границей, а также заграничный паспорт. В деньгах задержки не будет; вы
мне, надеюсь, верите?
— Не извольте сомневаться, он маленький чиновник, жалованье получает грошовое, доходишки
по его месту тоже не Бог весть какие, и притом он
мне свой человек — родственник.
— То-то и есть. Если когда ты была одна с няней, когда около тебя не было человека, который на днях будет твоим мужем, она вследствие своих дел, для твоей же пользы, не виделась с тобой
по нескольку месяцев, то теперь, когда она знает, что около тебя
я, ей менее всего нужно о тебе беспокоиться… Ведь ты сама знаешь, какие у нее запутанные дела.
— Эти-то дела, как передала
мне г-жа Дюгамель, у которой
я был сегодня и которая передала
мне,
по поручению твоей матери, твои бумаги, мешают Анжелике Сигизмундовне приехать на нашу свадьбу, которая будет послезавтра…
— Напиши, дорогая моя, а
я почитаю.
Я хочу судить о твоих литературных способностях, — с улыбкой сказал Сергей Сергеевич, нежно гладя ее
по голове.
Когда
по вечерам
я сижу одна и берусь за перо,
я призываю ваш образ.
— Совершеннейший тип куртизанки высшего полета, судя
по тому, что ты сам
мне об ней рассказывал.
— Да, может быть, лучший друг, — самодовольно поправил Перелешин. — И это
по самой простой причине:
я никогда не был и не добивался быть ее любовником.
— К тому же, — поспешно заметил Владимир Геннадиевич, делая вид, что не понял шпильки, — если бы она даже и была в Петербурге, то,
по моему мнению, и насколько
я ее знаю, она все-таки бы не приехала сюда сегодня.
— Моя милая, — начал князь своим
по обыкновению немного насмешливым, хотя и вежливым тоном, — позвольте
мне вам представить…
— А она
мне, признаться, не особенно
по нраву пришлась. Вертлява очень! — возразила старуха.
— Ты по-прежнему любишь
меня, Рена?
— С чего ты это взяла? Ничего не случилось…
Я по крайней мере не знаю… — бессвязно и отрывисто заговорил он.
Его рука, обвивавшая ее стан, почувствовала, как
по всему ее телу пробежала дрожь. Он молчал. — Значит,
я угадала! — чуть слышно прошептала она.
— Ты знаешь, конечно, дорогой друг мой, что
я по рождению и воспитанию принадлежу к тому замкнутому, кругу общества, который в России именуется «высшим» или аристократическим кругом, эта русская «аристократия» ничуть и ничем не похожая на аристократию европейскую, до сих пор ревниво охраняет свою замкнутость и на всякое вторжение в ее среду постороннего лица смотрит враждебно, давая подобным попыткам довольно сильный и неотразимый отпор.
— Но
я, право, не знаю,
я сам положительно недоумеваю… о причинах, — бессвязно пробормотал князь, чувствуя себя положительно не
по себе под этим убивающим в нем волю устремленным на него взглядом.
—
Я люблю эту женщину, — повел князь головой
по направлению к комнате больной, — люблю горячо и сильно, но готов лучше обречь ее на раннюю смерть, нежели открыть эту тайну.
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; //
По гордой лире Альбиона // Он
мне знаком, он
мне родной. // Ночей Италии златой //
Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.