Неточные совпадения
Я смотрел на
ее дышащее здоровьем и счастьем лицо, на
ее стройную фигуру и
не находил слов для ответа.
Их счастье действительно было обрызгано кровью, но они в
ней не были повинны… История их любви стоит быть рассказанной. Я расскажу
ее…
— Но ведь только кончается первый акт, — ответил другой, —
она никогда
не приезжает ранее половины второго, именно в тот момент, когда это производит всего больше эффекта.
Остановясь на минуту и окинув равнодушным взглядом весь театр,
она небрежно опустилась на передний стул и, опершись локтем на борт ложи, принялась лорнировать публику, видимо, нисколько
не интересуясь пьесой, второй акт которой только что начался.
— Пусть их смеются, — шепнул на ухо молодому человеку Петр Николаевич, — а ты благодари Бога, что
не знаешь
ее!
Виктор Аркадьевич,
не перестававший на
нее смотреть, обратился к доктору...
— Однако у
нее не такой свирепый вид, напротив,
она кажется чрезвычайно милой, добродушной… — заметил Виктор Аркадьевич.
—
Не совсем… может быть, у
нее оскорбленное сердце, которое мстит и платит злом за зло!
— Это еще, пожалуй, лучше! — тихо сказал Виктор Аркадьевич. — Конечно, это
ее извинить
не может, но, по крайней мере, многое объясняет…
—
Она замечательно хороша! — как бы про себя произнес Бобров,
не спуская глаз с Анжель.
—
Не смотри на
нее слишком долго, ты можешь попасться…
— Лечить —
не значит вылечивать! — сказала
она смеясь.
— Пожалуй, да! — сказала
она беззаботно. — Кто этот молодой человек, который вас ожидает и которые был с вами в ложе? Я его
не знаю!
— Завтра с курьерским я уезжаю в Москву, приготовьте мой дорожный костюм и все необходимое. Я пробуду там несколько дней, — сказала
она камеристке. — Ни сегодня, ни завтра
не принимать никого!
Сделав все это,
она с тем же угрюмым и несколько суровым выражением лица,
не покидавшим
ее с самого приезда, прошла в маленькую гостиную, где ожидал
ее поздний гость.
— Да, я занята!.. — резко отвечала
она,
не поклонившись и
не подав ему руки.
— Да, — медленно заговорила
она, — нужно уметь прятать концы в воду! Но вы отлично устроились и,
не имея ни гроша за душой, живете так, как будто получаете, по крайней мере, тысяч двенадцать ежегодного дохода. Без вас
не обходится ни одно удовольствие, ни один ужин, ни один пикник. Вы бываете в клубах, играете по большой и вообще… выигрываете. В трудные же минуты вы
не забываете меня… Все это дает вам возможность бывать в свете, и
не все из порядочных людей решаются
не подать вам руки.
— Хорошо сказано! — промолвила
она,
не обратив внимания на этот взгляд. — Вы
не лишены остроумия, мой друг, а я всегда имела слабость к умным людям — они приятное явление между болванами.
На другой день, к восьми часам вечера,
она была уже одета в дорогое, но совершенно простое платье, скромную черную шляпку с густой вуалью, и в этом костюме никто бы
не узнал вчерашней Анжель. На медных дощечках, прикрепленных к крышкам изящных дорожных сундука и чемодана, вынесенных в коляску, дожидавшуюся
ее у подъезда, были вырезаны имя, отчество и фамилия их владелицы: Анжелика Сигизмундовна Вацлавская.
— Ты и в этом году к
ней не поедешь?
—
Она много путешествует…
Ей нужно, как
она мне говорила, привести в порядок запутанные дела по наследству, а так как
ей со времени смерти моего отца, которого я
не знала, приходится одной ими заниматься, то
она и
не может меня взять к себе… Я стесню
ее…
— О, прекрасно! Я обыкновенно, провожу там Рождество и святки у своей сестры Нади. Меня бы отдали там и в пансион, если бы
не желание моей покойной матери, у которой, когда
она была девочка, начальница нашего пансиона была гувернанткой. О, для меня это время беспрерывных удовольствий: балов, концертов, вечеров, приемов, прогулок по Невскому проспекту, широкой красивой улице, сплошь занятой роскошными магазинами.
— Но если твоя мать приезжает тебя навещать, то почему же ты
не можешь попросить
ее свезти тебя в Петербург хотя на несколько дней?
— Всего в пяти верстах, я знаю дорогу… Я по
ней не раз ходила с моей няней! Мы проходили через весь Облонский лес.
Лицо молодой девушки омрачилось, несмотря на то, что
она и
не ожидала иного ответа и спросила совершенно машинально.
Говорившая была высокого роста полная женщина на вид далеко
не старая, несмотря на то, что такой эпитет давала
ей ее юная воспитанница. Одета
она была небогато, но очень чисто — вся в черном, в черной же старушечьей шляпе на голове, с гладко причесанными густыми темно-каштановыми с проседью волосами. По типу лица и акценту
она казалась нерусской.
Вынянчив мать Ирены, Анжелику Вацлавскую, исколесив с
ее матерью, которая была артисткой, почти всю Европу,
она и после смерти последней
не теряла из виду Анжелику, которая воспитывалась в Варшаве.
Когда же у Вацлавской родилась дочь, то Ядвига снова появилась около Анжелики Сигизмундовны в качестве няни этого ребенка, а когда ему минул год,
она прибыла с ними в Москву, где Анжелика Вацлавская купила на имя Залесской ферму близ села Покровского и, поселив в
ней свою бывшую няню, поручила
ей охранение маленькой Рены, изредка и на короткое время приезжая навещать свою дочь и осыпая щедрыми благодеяниями старуху,
не чаявшую души в обеих своих воспитанницах.
Соблазненная чуть ли
не тройной против назначенной за пансионерку платой, чопорная начальница этого аристократического московского пансиона склонилась на просьбы г-жи Вацлавской и согласилась принять в число своих воспитанниц
ее незаконную дочь, в метрическом свидетельстве которой, к довершению ужаса г-жи Дюгамель, было сказано, что девочка крещена в церкви Рязанского острога.
— Отчего мы
не ездим по железной дороге? — спросила
она, окончив рассказы и расспросы.
Через несколько часов должна была приехать
ее мать, и
она с няней пойдет встречать
ее на станцию. Молодая девушка считала минуты, ходила взад и вперед,
не будучи в состоянии усидеть на месте. Ядвига в столовой с ореховой мебелью оканчивала накрывать на три прибора стол, блестевший белоснежной скатертью.
К тому же
она знала по опыту, что Ядвига
не изменит своего решения, и если бы даже
она стала торопить
ее, то этим
не достигла бы желанной цели.
— Бедная моя, поверь, что мое нетерпение было
не меньше. Здравствуй, Ядвига!
Не находишь ли ты, что Рена выросла? Право,
она еще похорошела.
Все
она находила отличным, вкусным, хотя почти ничего
не ела, беспрестанно обращаясь к Ирене, сидевшей с
ней рядом.
Перемена в настроении духа Анжелики Сигизмундовны
не ускользнула от внимания Ядвиги, и
она поспешила переменить разговор, однако, несмотря на все свои старания, так и
не смогла возвратить своей старшей воспитаннице радостное настроение первых мгновений.
Она не ошиблась и на этот раз.
Ирена отвечала матери как-то принужденно. На
ее губах вертелся вопрос, который
она не смела задать в присутствии Ядвиги, сопровождавшей их повсюду...
— Говоря
ей об этом, показывая твою скуку, ты
ее только постоянно огорчаешь и раздражаешь, — говорила
ей Ядвига. — Уважай
ее желания, дитя мое, и верь мне, что если
она чего-нибудь
не делает, то, значит,
она не может этого сделать.
С далеко
не свойственной
ей в
ее обыденной жизни горячностью
она крепко обняла и поцеловала свою бывшую няньку.
—
Она только о вас и думает, — продолжала няня, — только о вас и говорит… Нет вас — ждет
не дождется, уехали — тоскует, горюет.
Она только и живет, когда вы здесь… Теперь
она просто неузнаваема.
— Как жаль, что я
не могу остаться. Я боюсь, что если мое отсутствие продолжится долго, узнают, куда я езжу, откроют это убежище, где скрывается моя дочь… А я
не хочу, чтобы те, которые меня знают там, даже подозревали о
ее существовании! Нет, этого никогда
не будет! — прибавила тихо Анжелика Сигизмундовна, и взгляд
ее сделался почти суровым.
— Конечно, но бедная девочка
не на шутку мучается этим кажущимся пренебрежением с вашей стороны, которое
она не может себе объяснить, — заметила няня.
— Нет,
не жаловалась… этого сказать нельзя… Но видите ли, на
нее нападает какая-то грусть;
она все мечтает о Петербурге и вообще об иной жизни, нежели та, которую
она ведет здесь и в пансионе, — с расстановкой заметила Ядвига.
—
Ее сердце
не будет разбито! Я буду при
ней, — почти вскрикнула Анжелика Сигизмундовна, высоко подняв голову.
— Ты продашь
ее. Ведь ты же
не откажешься ехать с нами?
— Когда Рена приезжала сюда, — спросила
она упавшим голосом, —
не замечала ли ты, чтобы какой-нибудь мужчина здесь увивался около
нее?
—
Не посоветовала бы я кому-нибудь здесь тереться, — отвечала старая няня, и в голосе
ее послышались грозные ноты. — Я все насквозь вижу и в обиду
не дам!
— Хорошо! Хорошо! — прошептала Анжелика Сигизмундовна, довольная этим порывом Ядвиги. — Рена ведь хороша, как ангел, и мне кажется, что ни один мужчина
не может
не влюбиться в
нее, если увидит.
— Да, да… Но ведь этого-то я и боюсь… Через полгода я приеду и уже для того, чтобы с
ней не расставаться! Однако теперь поздно, ты привыкла рано ложиться… спокойной ночи, до завтра!
Несмотря, однако, на утомление после дороги и продолжительной прогулки, некоторого как бы опьянения, производимого обыкновенно свежим деревенским воздухом на непривычных городских жителей,
она долго
не могла заснуть.
Неточные совпадения
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады мы // Проказам матушки зимы. //
Не радо
ей лишь сердце Тани. // Нейдет
она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается
она! // Как негой грудь
ее полна! // Как томен взор
ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, //
Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет
она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень
ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит // И тихо с няней говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит
она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.