Неточные совпадения
— Да
что тут попусту толковать… Ишь — ни привету, ни ответу… Если
бы они были добрые люди, то сами
бы позвали нас, а
с злыми чиниться нечего! — прервал его громкий голос. — Если совсем нет хозяев, то мы и без них обойдемся… Терем не игольное ушко — пролезем… Эй, люди, ломайте ворота, а я попробую окно…
— Если
бы не измена Упадыша [Новгородский житель, тайный доброжелатель великого князя Иоанна, заколотивший 55 пушек своих земляков, за
что был мучительно казнен правителями Новгорода.]
с его единомышленниками, брызнул
бы на московитян такой огненный дождь,
что сразу спалил
бы их, а гордыня стены Новгорода окрасилась
бы кровью новых врагов и еще краше заалела
бы.
— Вот то-то, боярин, сами вы напросились на нелюбое слово. Я говорил,
что на всякого не приберешь нравную весть. Однако за
что же ты застеняешь крамольников, — они кругом виноваты, в них, видно, и кровинки русской нет, а то
бы они не променяли своих на чужих, не стали
бы якшаться да совет держать
с иноверною Литвою! Мы холопы, а тоже кое-что смекаем; я не один, вся Москва знает, о
чем теперь помышляет князь наш.
По новгородским хартиям значилось,
что пригород Москвы — Торжок и окружные земли издавна были под властию Великого Новгорода, но дед Иоанна III, великий князь Василий Дмитриевич, завоевал их и оставил за собою, по договорным же грамотам
с сыном, великим князем Василием Васильевичем, прозванным Темным, Торжок снова обратился под власть новгородского веча, а прочие земли остались как
бы затаенные за Москвою и помину объявить не было.
— Скажи новгородцам, моей отчине, чтобы они исправились, заточенных освободили
бы с честью, в земли мои и воды отнюдь не вступались, а имя мое держали
бы честно и грозно по старине, исполняя обычай крестный, если хотят от меня милости и защиты. Прибавь им и накажи помнить,
что терпению бывает конец, а мое истощается… Ступай.
Уныло загудел, как
бы застонал вечевой колокол. Сошлись на вече сыны святой Софии
с поникшими головами. Думали, гадали и, наконец, решили во
что бы то ни стало сопротивляться.
— Ты, Пропалый, нигде не пропадешь, — сказал подошедший Чурчило, осматривая пленника. — Спасибо, товарищ, от всех спасибо! Однако раскупорить
бы беглеца. Долой
с него шлем и латы, не таится ли
чего под ним.
— К несчастью, это правда, —
с дрожью в голосе произнес фон-Ферзен, — я люблю тебя, Гритлих, и ни за
что бы не расстался
с тобою, но все рыцари, защитники и союзники мои, требуют этого… Я отпускаю тебя.
— Да как, право, и сказать не умею. Вот отдала
бы за тебя все,
что имею. Мне так всегда приятно
с тобой: не наговорюсь, не насмотрюсь на тебя, все
бы любовалась я тобой, гладила
бы кудри твои, нежила
бы голову твою на груди моей. О! не умирай, Гритлих! Мне будет скучно без тебя, я не перенесу этого. Я люблю тебя ненасытно, как родного моего, как брата, как…
— Мы
с тобой всюду поспеем, — отвечал Димитрий. — Пусть голос наш заглушают на дворище Ярославлевом — мы и не взглянем на этот муравейник. Нас много, молодец к молодцу, так наши мечи везде проложат себе дорожку. Усыплем ее телами врагов наших и хотя тем потешим сердце,
что это для отчизны. А широкобородые правители наши пусть толкуют про
что знают, лишь
бы нам не мешали.
Чурчило, оторопев было сначала, вскоре оправился, схватил руку своею так сильно,
что она хрустнула и отпала, как
бы оторванная. Почувствовав затем кого-то около себя, он
с силой отпихнул его, и было слышно, как неизвестное существо ударилось об угол избушки и что-то посыпалось из-за стены.
Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже
с чем бы то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям в квартальной конторе, и будь это всё его родные братья и сестры, а не квартальные поручики, то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним и даже ни в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения.
— Вот новость! Обморок!
С чего бы! — невольно воскликнул Базаров, опуская Павла Петровича на траву. — Посмотрим, что за штука? — Он вынул платок, отер кровь, пощупал вокруг раны… — Кость цела, — бормотал он сквозь зубы, — пуля прошла неглубоко насквозь, один мускул, vastus externus, задет. Хоть пляши через три недели!.. А обморок! Ох, уж эти мне нервные люди! Вишь, кожа-то какая тонкая.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший
с нею генерал. // Никто б не мог ее прекрасной // Назвать; но
с головы до ног // Никто
бы в ней найти не мог // Того,
что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…
Кто б ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу
с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости.
Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто руку //
С той стороны подал
бы ей; // Но вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а он реветь, // И лапу
с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и
что ж? медведь за ней!
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, //
Что дядя при смерти в постеле // И
с ним проститься был
бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.