Неточные совпадения
— Да скажи же
мне, отче Зосима, каким случаем сделалась известной обитель Соловецкая и
по чьим следам вошел ты в нее? — говорила Марфа.
Если ты не желаешь видеть света истины, то отпусти
меня —
я более не нужен тебе, и дары твои оставь при себе: они тяжелы, не
по силам моим.
— Тогда гуляй мечи на смертном раздолье! Весь Новгород затопим вражеской кровью, всех неприязненных нам людей — наповал, а если захватим Назария, да живьем еще,
я выдавлю из него жизнь
по капле. Мало ли мешал он
мне, да и тебе; бывало, ни на вече, ни на встрече шапки не ломал. А Захария посадим верхом на кол, да и занесем в его притон — Москву. Нужды нет, что этот жирный бык не бодается, терпеть нам его не след.
Бывало и смерть была
мне близкой соседкой, и острие меча мелькало перед самыми глазами, но
я не пугался, отобьешь его, да свое запустишь
по самую рукоять — и прав, и понесся далее, а тогда…
—
Я по себе это знаю: бывало, сидя на вышке, да взаперти в своей девичьей светлице, куда хочется найти такого человека, который бы вынес тебя оттуда, как заговоренный клад, и как он после того становится нам дорог.
— И, боярин, откуда нам набраться новостей, — отвечал Савелий, — живем мы в глуши, птица на хвосте не принесет ничего. Иной раз хоть и залетит к нам заносная весточка, да Бог весть, кому придет она
по нраву, другой поперхнется ею, да и
мне не уйти. Вот вы, бояре, кто вас разгадает какого удела, не московские, так сами, чай, ведаете, своя рука только к себе тянет.
—
Я был, но давно уже, — отвечал Захарий, — когда еще в Москве замирала жизнь и души во всех дремали. Помнишь ли, когда истекала седьмая тысяча лет от сотворения мира, что
по греческим писаниям означало приближение конца света?
В это смутное время не
я ли с Василием Никифоровым и прочими боярами и степенными посадниками молил князя снять осаду с города и дозволить нам, сирым, похоронить
по христианскому обряду тела павших братий наших.
— Скажи новгородцам, моей отчине, чтобы они исправились, заточенных освободили бы с честью, в земли мои и воды отнюдь не вступались, а имя мое держали бы честно и грозно
по старине, исполняя обычай крестный, если хотят от
меня милости и защиты. Прибавь им и накажи помнить, что терпению бывает конец, а мое истощается… Ступай.
— Суд и правду держу
я в руках. Теперь дело сделано. С закатом нынешнего дня умчится гонец мой к новгородцам с записью, в которой воздам
я им благодарность и милость за их образумление. Пусть удивятся они, но когда увидят рукоприкладство твое и вечевого дьяка, то должны будут решиться. Иначе дружины мои проторят дорожку,
по которой еще не совсем занесло следы их, и тогда уж
я вырву у них признание поневоле.
— Постой, может, это нужные грамотки, — сказал Димитрий, собирая разметанные
по полю ветром бумаги и пристально вглядываясь в них. — Ишь, ведь как писали-то! Сам черт прежде ослепнет, чем разберет и поймет, что здесь написано;
я малую толику знаю грамоте, а от этого отступлюсь. Этот лесной народ перенял язык у медведей, так диво ли, что по-нашему редкие из них смыслят.
—
По крайней мере, дайте
мне проститься со светом Божьим! — заговорил он упавшим голосом.
— Как? Павел? Лучше бы взглянул
я на ехидну, чем на этого дьявола в человеческом образе! — вскрикнул Чурчило, и так ударил рукой
по рукоятке своего меча, что все вооружение его зазвенело.
Он плел для нее корзинки из ивовых прутьев, ловил птиц силками, лазил
по деревьям, как белка, чтобы доставать из гнезд пташек и воспитывать их, как
я их воспитывал.
— Да ведь и твой карман не жирен, не хвастайся, брат. Карман Бернгарда еще тем превосходит твой, что отворен настежь для всех. Но чего же ты нахохлился, что тебе не
по нраву? Полно, Доннершварц,
я знаю, что ты любишь
меня и ревнуешь старика ко всем. Не бойся,
я умею это ценить. Вот тебе моя рука,
я хоть и люблю Роберта, этого благородного рыцаря, но будь уверен, что и ты
мне также дорог…
— И
я говорила о вас, Роберт, — вставила свое слово молодая девушка. —
Я удивилась, что вы совсем забыли нас. Неужели вам приятнее гоняться
по лесам за страшными дикими зверями?
— Это мой Гритлих объезжает дикую лошадь, которую
мне прислали недавно из Нотебурга [Ныне крепость Шлиссельбург, основана в 1324 году великим князем Юрием Даниловичем и названа «Орешком»,
по кругловатости острова, на котором она построена. Лавонцы, завладевшие ею, назвали ее Нотебургом.]. Четыре сильные конюха насилу довели ее, а он один управляется с нею. Браво… Браво…
— Видите ли вы, что Гритлих не ваш пленник, а вашей дочери? Видите ли, что
я прав, — чтобы его разнесла лошадь
по кустам, а вы нет, потакая бродягам?
— Простите
меня, — сказал старик, —
я по горячности вас обидел…
— Фон-Ферзен!
Я беру его к себе. Где же сироте безродному скитаться теперь
по обнаженным полям нашим? Пойдем, Гритлих, не унижайся, ты не того стоишь.
— Поперхнись ты сам нечистым, — проворчал Гримм, —
я вытащу фрейлейн Эмму, — продолжал он громче, —
по лестнице, которую приставлю к ее окошку, завяжу ей рот и передам вам с рук в руки.
— Посмотрите, камень шевелится,
я как будто вижу посинелое лицо мертвеца и закатившиеся полуоткрытые глаза его! Прощайте.
По чести скажу вам:
мне не хочется попасть в его костяные объятия, а в особенности он не любит рыцарей. Помните условие, а за Гритлихом послал
я смерть неминуемую; его подстерегут на дороге, лозунг наш «форвертс» [Вперед.].
— Что ты, Гритлих, да тебя
я не променяю ни на что на свете. И ты говоришь, что
я не люблю тебя! Что сделалось с тобой? Разве Бернгард помешает нам любить друг друга по-прежнему? Если что случится,
я отвергну его.
— Клянусь любовию моей к тебе, Эмма,
я догоню его и приведу к тебе, или источу жизнь свою
по капле подле тебя, за тебя.
— Раздену
я ее, благородный господин мой, да спать уложу, к утру все как рукой снимет, опять пташкой
по замку заливаться будет, — сказала Гертруда опечаленному, сидевшему с поникшей головой фон-Ферзену.
— Не время угощаться
мне, — отвечал Иоанн. — Не затем поднялся
я в поход дальний, чтобы пировать пиры
по дороге, если же хотите доказать приязнь свою, то приготовьте
мне воинов, чтобы вместе наказать нам непокорных новгородцев. Хочу
я так поступать отныне со всеми открытыми и застенными врагами.
— Государь и великий князь, — начал Феофил. —
Я, богомолец твой, со священными семи соборов и с другими людинами, молим тебя утушить гнев, который ты возложил на отчину твою. Огонь и меч твой ходят
по земле нашей, не попусти гибнуть рабам твоим под зельем их.
— Кой черт, наяву или во сне
я вижу вас, благородный рыцарь? Поднимите наличник, чтобы
я более уверился.
По осанке, вооружению и сильной руке
я узнал вас: еще одна минута — и не досчитались бы многих из защитников моего господина.
— Ни теперь, ни недавно не видал, но утром, когда мы только что выехали дозорить русских, он попался
мне навстречу, и когда
я спросил его о причине его удаления из замка, он сказал, что это делается им
по приказанию нашего господина, поэтому
я и не посмел остановить его, — без запинки соврал Гримм.
Эмму
я люблю всем сердцем и без нее не утешусь, но его… его
мне хочется посмотреть умирающим в предсмертных корчах, когда
я сам буду
по капле выпускать его подлую кровь…
— Не рыцарское это дело, фон-Ферзен, — громко запротестовал Бернгард, —
я,
по крайней мере, до последней капли крови буду защищать беззащитных.
Я,
по крайней мере, думаю, что нам не найти удобнее места, где бы мы могли погреться вокруг разложенного огня, да, кроме того, мы разузнаем, кто эти полуночники.
— Вон, прямо-то,
по косогору, что-то желтеется на снегу, — заметил Димитрий. —
Я думаю, что это не городки ли уж поделаны для защиты.
— Кто бы ты ни был, храбрый витязь, — радостно произнес воевода, спасенный от смерти, — прими от
меня этот перстень вместо талисмана и действуй на
меня им
по твоему произволению: все, что только нейдет против чести и совести, все сделаю
я для тебя. Клянусь в том смертным часом моим!
— Порази тебя гнев небесный и оружие земное!
По крайней мере узнаешь ли ты этот меч, который был покинут тобою в ночь битвы на Городище? Ты первый показал хвост коня своего москвитянам и расстроил новгородские дружины. Этот меч,
я сам узнал недавно, принадлежит тебе.
— Больше, чем друг, — брат! Требуй,
по условию, от
меня чего хочешь.
— Знайте же, — отвечал великий князь, — вечевой колокол ваш замолкнет навеки, и будет одна власть судная государева.
Я буду иметь здесь волости и села, но, склонясь на мольбы народа, обещаю не выводить людей из Новгорода, не вступаться в отчины бояр и еще кое-что оставить
по старине.
— Надежда-государь! — сказал он. — Ты доискивался головы моей, снеси ее с плеч, — вот она.
Я — Чурчило, тот самый, что надоедал тебе, а более воинам твоим. Но знай, государь, мои удальцы уже готовы сделать
мне такие поминки, что останутся они на вечную память сынам Новгорода. Весть о смерти моей, как огонь,
по пятам доберется до них, и вспыхнет весь город до неба, а свой терем
я уже запалил сам со всех четырех углов. Суди же
меня за все, а если простишь, —
я слуга тебе верный до смерти!
— Не посмотрел бы
я ни на что, — отвечал ему Иоанн, — сам бы сжег ваш город и закалил бы в нем праведный гнев мой смертью непокорных, а после залил бы пепел их кровью, но
я не хочу ознаменовать начало владения моего над вами наказанием. Встань, храбрый юноша. Если ты так же смело будешь защищать нынешнего государя своего, как разбойничал
по окрестностям и заслонял мечом свою отчизну, то
я добрую стену найду в плечах твоих. Встань,
я всех вас прощаю!
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; //
По гордой лире Альбиона // Он
мне знаком, он
мне родной. // Ночей Италии златой //
Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.