Неточные совпадения
Время этой молитвы царя и игумена об упокоении души новопреставленного боярина Владимира как раз совпало с временем загадочного похищения с виселицы на лобном месте одного
из трупов казненных
в день 16 января 1569
года.
Прежде чем нам придется, по необходимости, перенестись почти на пять
лет назад для объяснения всего таинственного и недосказанного
в предыдущих главах, мы считаем не лишним, скажем более, неизбежным, познакомить читателей, хотя вкратце, с первою, славною половиною царствования грозного царя, дабы по возможности выяснить характер этого загадочного до сей поры исторического деятеля, который явится и одним
из главных действующих лиц нашего повествования, а также причины и обстоятельства, сложившиеся для образования этого характера.
Вдруг,
в начале зимы 1564
года, Москва узнала, что царь уезжает неизвестно куда со всеми своими ближними, дворянами, приказными и воинскими людьми, созванными поименно с семействами
из самых отдаленных городов.
Сыщется ли для нее достойный суженый? Ни на одном молодом боярском сыне не мог он остановить своего выбора. Ни
в одном
из них, по совести, не желал бы видеть он своего будущего сына.
Годы между тем промелькнут незаметно, да и не много осталось их до полного расцвета юной княжны.
В одной
из отдаленных горниц обширных хором князя Василия Прозоровского, сравнительно небольшой, но все же просторной и светлой, с бревенчатыми дубовыми, как и во всех остальных, стенами, за простым деревянным столом и на таком же табурете сидел молодой человек
лет восемнадцати. Два широких окна горницы выходили
в обширный, запушенный снегом сад, сквозь оголенные, покрытые инеем деревья которого виднелась узкая лента замерзшей Москвы-реки, а за ней скученные постройки тогдашнего Замоскворечья.
С двенадцати
лет отдали его
в науку одному
из приезжих «бусурманов»; не показалась трудна ему ни своя, ни латинская грамота, а
года с два уж он проходит лекарскую науку у Бомелия и доволен им этот «колдун и чародей», как звали его
в народе.
Одного же
из них, Григория Семенова, совсем извела ее красота дикая; сгинул парень, ни за что пропал, с
год уже как
в бегах числится.
Каким образом попал он
из Москвы
в леса далекой рязанской окраины и сделался есаулом шайки лихих молодцов — описывать мы не станем, так как пересказ испытанных им
в течение одного
года после бегства его
из княжеского дома злоключений мог бы доставить обширный материал для отдельного повествования.
Вдруг,
в половине мая 1566
года царь внезапно приехал
в Москву
из Александровской слободы и Иван Петрович был немедленно вызван во дворец.
Старшая его дочь, Екатерина, о которой мы уже имели случай упоминать, была не
из таковских, чтобы нападки отца оставлять без надлежащего отпора. Она была
в полном смысле «его дочь». Похожая на Малюту и саженным ростом, за который он получил свое насмешливое прозвище, и лицом, и характером, она носила во внутреннем существе своем те же качества бессердечного, злобного эгоиста, злодея и палача, как бы насмешкой судьбы облеченные
в женское тело. Екатерине шел двадцать третий
год.
Был еще пятый член семьи Григория Лукьяновича, самое имя которого произносилось
в доме за последнее время не только слугами, но и семейными, только шепотом, — это был сын Малюты, Максим Григорьевич, восемнадцатилетний юноша, тихий и кроткий, весь
в мать, как говорили слуги, а вместе с тем какой-то выродок
из семьи и по внешним качествам: красивый, статный, с прямым, честным взглядом почти детски невинных глаз, разумный и степенный не по
летам, и хотя служивший
в опричниках, но сторонившийся от своих буйных сверстников.
«
В июле месяце 1568
года,
в полночь, любимцы Иоанновы, князь Афанасий Вяземский, Малюта Скуратов, Василий Грязной, с царскою дружиною, вломились
в домы ко многим знатным людям, дьякам и купцам, взяли их жен, известных красотою, и вывезли
из города.
Покойный батюшка мой, не желая накликать царский гнев на монастырскую братию, решился выйти к кромешникам
из потайной кельи; но перед этим решительным шагом передал мне этот перстень со словами: «Если ты, сын мой, останешься без крова, пойди к князю Василию Прозоровскому и покажи ему этот перстень — его подарок мне
в лучшие
годы нашей молодости; он добр и великодушен и не даст погибнуть сыну своего друга…
Был конец ноября 1568
года, и
в доме князя с часу на час ждали возвращения вельможного боярина с семьей
из дальней вотчины.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что было также
в прежни
леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков //
Из лож и кресельных рядов.
В свою деревню
в ту же пору // Помещик новый прискакал // И столь же строгому разбору //
В соседстве повод подавал. // По имени Владимир Ленской, // С душою прямо геттингенской, // Красавец,
в полном цвете
лет, // Поклонник Канта и поэт. // Он
из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, // Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные до плеч.
Как часто летнею порою, // Когда прозрачно и светло // Ночное небо над Невою // И вод веселое стекло // Не отражает лик Дианы, // Воспомня прежних
лет романы, // Воспомня прежнюю любовь, // Чувствительны, беспечны вновь, // Дыханьем ночи благосклонной // Безмолвно упивались мы! // Как
в лес зеленый
из тюрьмы // Перенесен колодник сонный, // Так уносились мы мечтой // К началу жизни молодой.
Гонимы вешними лучами, // С окрестных гор уже снега // Сбежали мутными ручьями // На потопленные луга. // Улыбкой ясною природа // Сквозь сон встречает утро
года; // Синея блещут небеса. // Еще прозрачные леса // Как будто пухом зеленеют. // Пчела за данью полевой // Летит
из кельи восковой. // Долины сохнут и пестреют; // Стада шумят, и соловей // Уж пел
в безмолвии ночей.
Но чай несут: девицы чинно // Едва за блюдечки взялись, // Вдруг из-за двери
в зале длинной // Фагот и флейта раздались. // Обрадован музыки громом, // Оставя чашку чаю с ромом, // Парис окружных городков, // Подходит к Ольге Петушков, // К Татьяне Ленский; Харликову, // Невесту переспелых
лет, // Берет тамбовский мой поэт, // Умчал Буянов Пустякову, // И
в залу высыпали все, // И бал блестит во всей красе.