В то время, когда в доме князя Василия Прозоровского происходили описанные нами сцены, хотя и имеющие на первый взгляд чисто домашнее значение, но долженствующие отразиться не только на дальнейшей судьбе наших героев, но даже отчасти на грядущих исторических событиях, в других, более или менее отдаленных от Москвы
городах и весях русских шла спешная, непонятная обывателям государственная работа.
Неточные совпадения
В описываемую нами эпоху лобное место было днем самым оживленным в
городе. Это место смерти более
всего проявляло жизни, так как без казни не проходило ни одного дня,
и приспособления к ней, в виде громадного эшафота, виселицы
и костров, так
и не убирались с площади, в ожидании новых
и новых жертв человеческого правосудия
и уголовной политики.
Город был
все так же пустынен,
и телегу с четырьмя гробами провожал лишь какой-то юродивый, которых в столице было много в те тяжелые времена,
и народ любил
и уважал их, как «людей Божиих», боязливо прислушиваясь к их предсказаниям в надежде на лучшее будущее.
Вдруг, в начале зимы 1564 года, Москва узнала, что царь уезжает неизвестно куда со
всеми своими ближними, дворянами, приказными
и воинскими людьми, созванными поименно с семействами из самых отдаленных
городов.
Из этой беседки, построенной на самом возвышенном месте сада, открывался прелестный вид на Москву-реку
и заречную часть
города, с видневшимися кругом нее густыми лесами, окружавшими со
всех сторон в те далекие времена нашу первопрестольную столицу.
Почти то же, через малый промежуток времени, произошло
и в Коломне. Под этим
городом находились поместья несчастного Федорова. Жители любили его, а этого было достаточно, чтобы Иоанн признал их
всех поголовно мятежниками, достойными кровавой расправы.
Несмотря на данное слово, вечером того же дня
вся оставшаяся в
городе княжеская дворня знала в подробности как случай с князем Василием на охоте, так
и предстоящее радостное в княжеском доме событие.
Это было буквально смертоносное шествие: попутные
города: Клин, Гродня, Тверь, Торжок, Вышний Волочек
и все места до Ильменя — были опустошены огнем
и мечом,
города ограблены, а жители убиты.
Дня через два она уехала в
город и всем дворовым дала отпускные. Потом совершила на их имя дарственную запись, которою отдавала дворовым, еще при жизни, усадьбу и землю в полную собственность, а с них взяла частное обязательство, что до смерти ее они останутся на прежнем положении.
И вот я беспечно брожу по
городам и весям, ничем не связанный, знаю и люблю десятки ремесл и радостно плыву всюду, куда угодно судьбе направить мой парус…
Повивальная бабка Эрнестина, наслышавшись о строгости нового губернатора, в ужаснейшем беспокойстве ездила по
городу и всех умоляла сказать ей, что должна ли она представляться или нет, потому что тоже служащая, хоть и дома.
Неточные совпадения
Мазурка раздалась. Бывало, // Когда гремел мазурки гром, // В огромной зале
всё дрожало, // Паркет трещал под каблуком, // Тряслися, дребезжали рамы; // Теперь не то:
и мы, как дамы, // Скользим по лаковым доскам. // Но в
городах, по деревням // Еще мазурка сохранила // Первоначальные красы: // Припрыжки, каблуки, усы //
Всё те же; их не изменила // Лихая мода, наш тиран, // Недуг новейших россиян.
Но куклы даже в эти годы // Татьяна в руки не брала; // Про вести
города, про моды // Беседы с нею не вела. //
И были детские проказы // Ей чужды: страшные рассказы // Зимою в темноте ночей // Пленяли больше сердце ей. // Когда же няня собирала // Для Ольги на широкий луг //
Всех маленьких ее подруг, // Она в горелки не играла, // Ей скучен был
и звонкий смех, //
И шум их ветреных утех.
Шутить он не любил
и двумя
городами разом хотел заткнуть глотку
всем другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими
городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе,
и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал, слушал
и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к
городу.
Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в
городе,
и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя
и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти
всего города.