Неточные совпадения
— Ты… ты…
другое дело… ты сильная…
я слаб,
я нашел свое счастье… а ты его отнимаешь у
меня, — не поднимая головы с ее колен и прерывая рыданиями свою речь, говорил он.
— Зачем такие мысли, душечка… Перестаньте… Глазки такие прекрасные портить… Плакать…
Я вам уже сознаюсь,
я сама, ох, как была против этого брака… Знать ничего не хотела, рвала и метала… Да спасибо умному человеку, надоумил
меня, глупую старуху. Посмотрите-де, прежде сами ее, а потом уж и примите то или
другое решение… Вот
я и посмотрела… Возьмите Глебушку, сделайте только его счастливым!.. Он в вас души не чает…
Я видела…
Я благословляю…
— Голубчик, Доня,
я знаю твою чистую душу, твое сердце, ох,
я знаю тебя больше, чем
другие, которые видят в тебе не то, что ты есть на самом деле…
— Так поди себе, нарезай, а
я сосну часов,
другой… Смерть заморило…
— Сгубит, — горько улыбнулся больной, — уж сгубила…
Мне бы хоть денек,
другой отдохнуть от нее…
Я бы поправился… Может Бог милостив.
— Постой,
я вижу, ты, парень… Любилась она с тобой, пока
другой не подвернулся, лучше…
— Ништо, пусть вас
другой дерет как Сидоровых коз; небось мое сердобольство вспомните… — говаривал всегда полупьяный Кузьма, появляясь изредка в той самой застольной, где было положено начало его карьеры. —
Меня не выдерет…
я рыбье слово знаю…
— Со смертью тетушки
я потеряла лучшего
друга…
— Мы тогда будем жить не так, как тетя Доня с покойным дядей Глебом… Мы будем добры
друг к
другу…
Я буду смотреть тебе в глаза и предупреждать всякое твое желание…
«Но Костю надо спасти от нее, — решила «особа». — Костя поручен
мне моим покойным
другом… За него
я отвечу перед Богом… А с ней
я порву всякое сношение…
Я отдалюсь от нее… И если что обнаружится,
я буду молчать, но не буду потворствовать… Можно будет даже постепенно подготовлять почву для того, чтобы изменившийся мой взгляд на нее сочли результатом собственных наблюдений».
— Говори, говори, не стыдись,
меня, бабы, не стыдился, так какой же стыд перед его превосходительством… Не тебе стыд, ей, — ободряла его Тамара Абрамовна, торжествующим взглядом окидывая своего совершенно уничтоженного превосходительного господина-друга.
— Об этом
я сам распоряжусь, а затем переведу его в Петербург на службу, там он будет жить у одного моего
друга…
Я ему дам письмо…
«Еще позабавлюсь
я с ней… подлою, — думала она, — а Там перевезу в Троицкое, да в погребицу и посажу, скрою ее там со всею красотою ее… Ишь, мерзкая, ангелом прикидывается… богомолка… ханжа… Разделаюсь
я с тобой… Понатешусь… Не хуже как Кузьма над Фимкой тешился…» — вспомнила Салтыкова, и обезображенный труп ее любимой когда-то горничной, ее
друга детства, восстал в ее памяти.
— Не о тебе речь, Никита Иванович, про
других прочих… Ты в иноземных государствах пребывал, в Дании, в Швеции, потом при Павлуше состоять начал, его
мне блюдешь…
Другие,
другие… — как-то даже выкрикнула Екатерина… Или — может сами такими же делами занимались, тоже как с собаками со своими крепостными людьми обращались… и обращаются… Так пусть это позабудут… Жестокость, криводушие и лихоимство надо теперь оставить…
Я не потерплю… Без пахатника нет и бархатника… Пусть зарубят это себе на носу.
— Позволь же, дочь моя, теперь же проститься с тобой и благословить тебя на
другой искус, неожиданный и для тебя, и для
меня — игуменья глубоко вздохнула — на жизнь в миру, среди его соблазнов и прелестей…
— Встаньте, дети мои, — после довольно продолжительной паузы сказала государыня, — самый лучший подарок, который
я сделаю вам теперь, это тот, если
я лишу вас своего общества… Есть
другая, кроме
меня, властная монархиня в ваших сердцах — это взаимная любовь.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Мне памятно
другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль,
друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые
друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. // Люблю ее, мой
друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.