Неточные совпадения
«
Что взять с бабья, — рассуждал старик, неся под мышкой роковой ящик, — окромя денег
да провизии; поп
да дьякон тоже не отвечают, значит,
тебе одному, Ананьич, придется ответ держать… Как, отчего, почему?»
—
Да откуда
ты все это знаешь,
что ты размазываешь?..
— Ишь, заступник нашелся… И
чего ты, сударь, сюда зачастил шляться, сласть какую нашел около меня, што ли, шастаешь чуть не каждый день
да еще верховодить у меня вздумал, не в свое дело нос совать…
—
Да говори, пес с
тобой… Только
что же из этого выйдет?
— Как не то… А
что же? Впрочем,
что это я с
тобою и на самом деле, старая дура, разговариваю.
Тебя надо связать
да в сумасшедший дом везти, а я еще его слушаю.
«Ну,
да недолго я
тебя ублажать буду старую, я-те изведу, как пить дам изведу, а все твои богатые вотчины и с Глебушкиными к своим рукам приберу. Твоим пащенкам, — Дарья Николаевна вспомнила,
что Глеб Алексеевич говорил о внучатых племяннике и племяннице своей тетки, — не видать из твоих денег ни медного гроша…»
—
Чего нокать-то… Известно, напустила на себя на время, чтобы силу забрать над женишком
да над его богатой роденкой, вот
тебе и «но…»
— Так через неделю, а может раньше надумаю, напишу завещание, соберу всех, чтобы Глебушка с
тобой приехал. Он ведь по закону наследник-то мой единственный, ну,
да он знает,
что я хочу сирот облагодетельствовать, сам даже мне эту мысль подал, мне-де не надо, своего хватит, детям и внукам не прожить.
—
Что моя воля по всем, это я с измальства знаю,
да и
тебе это ведомо. Я напредки говорю только.
Ты тоже не очень ублажай его
да ходи за ним. Нужен он нам до поры до времени, а там — хоть и в могилу самый раз. Я к тому говорю, может мысль в твою башку запала, его вызволить и самой барыней сделаться, так
ты этого не дождешься.
— На меня-то
что… Я уже не нынче-завтра прощусь с вами, а его
ты мне выходи, он мужчина молодой, здоровый, его болезнь не сломит, поломает, поломает,
да и оставит… Умирать ему рано.
—
Да так, видишь, чай, меня; ведь ни рукой, ни ногой уже пошевельнуть не могу… Дай только Бог силу завещание написать, умру тогда спокойно… Благодарение Создателю, память у меня не отнял… Нынче даже голова свежее,
чем последние дни… Он это, Владыко, послал мне просветление для сирот… Подписать бы бумагу-то, тогда и умереть могу спокойно…
Тебе их оставляю, на твое попечение… За них
тебя Господь вознаградит и мужу твоему здоровье пошлет… Глебушка их тоже не оставит… Знаю и его — ангельская у него душа.
— Коли старик заартачится, там у него молодой есть… Помнишь,
что гору строил? И
ты, кажись, на ней кататься была охотница. Эге-ге,
да ты молодчика-то, кажись, знаешь?
—
Чего ты,
что ты!..
Да что надо-то? — дрожащим от волнения голосом произнес Кузьма.
Достань
ты мне снадобья, от которого человек извелся бы,
да так, чтобы никому невдомек было, как и
что с ним приключилося…
— Ох, не говори… Схоронил я его, памятуя покойника приказ… На смертном одре приказал мне он его схоронить… Такого, говорит,
ты не сделаешь, я
тебя этому не доучил… Больших денег оно стоит, не гляди,
что пузырек махонький… Золото дадут за него люди, при надобности… Можешь и не пользоваться им, а храни, в память мою храни… Иначе счастья
тебе в лечении не будет… С тем и умер…
Да, кажись, я
тебе это рассказывал…
— Это каким
ты будешь, такой и я… Коли из моей воли не выйдешь, любить буду, а коли
что замечу мне не по нраву, поминай как звали… И близко будешь и далеко, не даром пословица молвится: близок локоток
да не укусишь… Так и
ты меня…
—
Да, ты-то… Коли не понимаешь и не знаешь никакой жалости к человеку… У меня сердце, на барина глядючи, надрывается… Увидала она,
что от моего ухода он поправляеться стал, отстранять меня начала… Сама-де за ним похожу…
Ты ступай себе. Побудет у него с час места… Приду я — мертвец мертвецом лежит…
— Тоже жаловаться полезли: отец Акулины, пастух Филипп
да Николай, брат Аксиньи и Акулины… И
что же взяли… Выдали их ей же головой… Она их на цепи в погребице с полгода продержала, а потом засекла до смерти… Это еще до
тебя было.
— Ишь
ты, горе-богатырь выискался,
да хочешь ли
ты знать,
что сильнее умной бабы и зверя нет…
— Ох, голубка, как бы
тебе не попало, только и живу теперь,
что о
тебе думаю
да в грехах каюсь…
— Чай, выросли мы с
тобой вместе, Фимушка… Должна я это чувствовать или нет… Не слуга
ты мне, а подруга,
да и виновата я перед
тобой… Невдомек мне,
что ты барина так любишь, а
ты, поди какая, меня за него чуть не придушила.
— После трепки-то твоей я пораздумала, и вижу, действительно,
что в могилу его свожу я… Права
ты, Фимушка… Кровь из него я пью… Может и ненароком, а пью… Женщина я молодая, сильная, тоже жить хочу. Ну,
да с нынешнего дня шабаш, и не пойду к нему… Выходи его, голубушка, Фимушка, родная моя. Выходи… Сними хоть этот грех с черной души душегубицы ненасытной, как
ты меня обозвала, в ножки
тебе поклонюсь.
— Вижу,
что верить-то
тебе этому не хочется…
Да я и не неволю… Глазам своим может поверишь больше… Приходи завтра в это же время ко мне… Я проведу
тебя в садик в беседку, где голубки-то милуются, сам увидишь… Участь моя горькая,
что мне делать и не придумаю… Намеднись стыдить ее начала, так она со мной в драку…
—
Да говори же,
что с
тобой? — продолжала настаивать старушка, и в голосе ее звучало необычайное беспокойство. — По службе
что…
— Ну вот, понесла околесную, и видно сейчас,
что ты баба,
да еще дура… В Петербурге у нее родственники такие,
что и не такому как мне шею сломят…
— Добыть-то не трудно…
Да на
что тебе рука-то?
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! //
Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.