Неточные совпадения
Полицейские избы или будки существовали только на главных улицах и то не при всякой рогатке;
в холод,
в дождик, рогаточный караульный спокойно уходил себе
спать на свой двор; дисциплины между рогатниками не существовало: вместо одной инстанции явились две, полицейское управление и сыскной приказ.
Дашутка била ее нещадно чем
попало и по чему
попало, и несчастная иногда по несколько дней не вставала со своей постели от побоев,
в синяках же и кровоподтеках ходила постоянно.
В этот самый момент была ошеломлена сильным ударом
в бок Дарья Николаевна, пошатнулась и чуть не
упала под ноги толпы, если бы ее не поддержал этот неизвестный, как из земли выросший мужчина.
Жмусь я к нему крепко, крепко, мне жутко становится; глядь, а по сторонам саней кто-то тоже скачет, глаза, как угольки горят, воют, лошадь храпит, несет во весь дух, поняла я во сне, что
попали мы
в волчью стаю, холодный пот от страха выступил на лбу, а я ведь тоже не труслива, тебе это ведомо; он меня своим охабнем закрывает, а лошадь все несет; вдруг, трах, санки ударились о дерево, повернулись, мы с ним из них выкатились, и у меня над лицом-то не его лицо, а волчья морда теплая…
Отправившись, как это делала всегда после обеда, отдыхать, она не улежала и пяти минут, вскочила и стала ходить нервными шагами по своей спальне. Кругом все было тихо.
В доме все
спало послеобеденным сном. Эта тишина, как ни странно, еще более раздражала Дарью Николаевну.
Она
упала на кровать и
в каком-то припадке бешеной неудовлетворенной страсти стала грызть подушку. Все тело ее как-то конвульсивно передергивалось. Она не помнила, сколько времени это продолжалось. После приступа нервного возбуждения наступила какая-то общая слабость.
Бирон, после трехнедельного регентства,
попал с родней
в Пелым, где он и поселился с женой, сыновьями, дочерью, пастором и врачом,
в домике, план которого был начертан самим Минихом.
Все это не
попадало в цель, оказывалось холостыми выстрелами.
Но время залечивает всякие раны. Залечило оно и сердечную рану Салтыкова, он снова вошел
в колею московской жизни, и даже, как это ни странно, почувствовал, что с его сердца
спала какая-то тяжесть, и ему легче стало дышать и жить.
Он подошел к большому, крытому красным сафьяном дивану, стоявшему напротив роскошной кровати с красным же атласным балдахином, кровати, на которой он только что провел бесонную ночь, и грузно опустился на него. Кругом все было тихо.
В доме еще все
спали.
Дарья Николаевна показала гостю свой, надо сказать правду, довольно внушительный кулак. Салтыков несколько смутился, но тотчас же оправился, и желая
попасть в тон хозяйке, заметил...
Он скорее
упал, нежели сел на стул и откинулся на спинку. Голова его кружилась,
в глазах вертелись какие-то красные, то зеленые круги. Когда он очнулся, Дарья Николаевна сидела около него и смотрела на него полунасмешливым взглядом.
— Как ему доложиться, матушка-генеральша, вас-то ему, чай, боязно, да и добрым людям
в глаза глядеть, чай, зазорно… Уж такую
падаль выбрал, прости Господи, такую, что… тьфу…
Приживалка плюнула,
попав прямо
в бороду лежавшему около кровати мужику. Тот, однако, не обратил на это внимания и хладнокровно обтерся, весь тоже поглощенный, как и все присутствующие, известием о сватовстве племянника своей благодетельницы-генеральши.
Она прошла мимо него и села
в кресло, стоявшее у одного из окон за ее рабочим столиком. Сначала он прямо был ошеломлен ее речами, но затем стремительно бросился к ней и
упал перед ней на колени. Она смотрела на него сверху вниз
в полоборота головы.
При уходе их она вскоре заснула.
Спала она крепко, так как за последнее время, кате и Глеб Алексеевич, страдала бессонницей от обрушившегося на нее несчастья, как называла она предстоящую женитьбу своего племянника. Теперь это несчастье обратилось
в счастье, которому она радовалась, как ребенок. Такие резкие перемены являются всегда уделом впечатлительных характеров, подобных тому, каким обладала Глафира Петровна Салтыкова.
Из всех трех главных действующих лиц нашего правдивого повествования долго не
спала эту ночь только Дарья Николаевна Иванова. Нравственная ломка, которую она совершила над собою при приеме тетки своего жениха, вызвала целую бурю злобы
в ее сердце. Она понимала, кроме того, что начав эту игру, ей придется продолжать ее
в будущем, начиная с завтрашнего дня, когда надо будет явиться к этой «превосходительной карге», как она мысленно продолжала называть Глафиру Петровну, на ее «проклятый обед».
Глеб Алексеевич спустился с дивана,
упал на колени перед киотом, откуда на него с небесным состраданием смотрели лики святых, освещенные лампадою. Он вспомнил то утро, после той ночи, когда он приехал домой,
в первый раз встретившись с Дарьей Николаевной: он избегал смотреть тогда на укоризненно обращенные к нему лики святых, изображенных на наследственных иконах рода Салтыковых.
Не ему, загрязненному безумной страстью, очиститься и одухотвориться; болото греха, как он называл плотскую любовь к женщине,
в которую
попал он, затягивало его все более и более, и он чувствовал, что не имеет силы выкарабкаться из него.
Лет за двенадцать до времени нашего рассказа, а именно до 1750 года, Петр Ананьев
в поздний зимний вечер,
в то время, когда на дворе бушевала вьюга, нашел на своем пустыре полузамерзшего мальчонку лет пяти, одетого
в рваные лохмотья. Откуда забрел на пустырь юный путешественник — неизвестно, но Петр Ананьев забрал его к себе
в избу, отогрел, напоил и накормил, и уложил
спать. На утро, когда мальчик проснулся, старик вступил с ним
в разговор.
— Я здесь
в углу и
спать буду… — спокойно заметил Кузьма, как бы заранее предрешив согласие старика на их совместное житье, и указал на лежавший
в углу войлок, на котором провел свою первую ночь
в доме Петра Ананьева.
Вот что Петр Ананьев рассказывал Кузьме
в долгие зимние вечера при свете лучины. Лет с тридцать тому назад, двадцатилетним парнем привезен он был из деревни
в Москву на господский двор помещика Филимонова. С молодых лет обнаружилась
в Петьке, — как звали его тогда, — склонность к воровству: что плохо лежало у господина его или соседей, все
попадало в руки расторопного и наблюдательного Петьки.
Они, впрочем,
попадали из огня да
в полымя.
Ломаным русским языком, долго проживавший
в Москве — он прибыл
в царствование Алексея Михайловича — Краузе объяснил Петру Ананьеву, что нашел его на улице, недалеко от дома,
в бесчувственном состоянии и перетащил к себе и стал расспрашивать, кто он и что с ним. Петр Ананьев хотел было пуститься
в откровенность, но блеснувшая мысль, что его отправят назад к помещику, оледенила его мозг, и он заявил попросту, что он не помнит, кто он и откуда
попал к дому его благодетеля. Немец лукаво улыбнулся и сказал...
— Оно, конечно, тебе бы и следовало помочь мне, так как из-за тебя и я
в беду
попала, что не расхлебаешь.
— Ох, голубка, как бы тебе не
попало, только и живу теперь, что о тебе думаю да
в грехах каюсь…
Салтыкова кивнула ему головой и пошла дальше. Он глядел вслед за ней, пока она не скрылась
в чаще деревьев, тем же бессмысленным взглядом, затем
упал на траву и стал биться головой о землю, испуская какие-то дикие вопли, смешанные с рыданьями.
Кузьма Терентьев бросился на Фимку, приподнял ее одной рукой за шиворот, а другой стал срывать с нее одежду. Обнажив ее совершенно, он снова бросил ее на пол, схватил самый толстый кнут и стал хлестать ее им по чем
попало, с каким-то безумным остервенением. Страшные вопли огласили погребицу. Но
в этих воплях слышен был лишь бессвязный крик, ни просьбы о пощаде, ни даже о жалости не было
в них.
Последняя,
попав неожиданно
в фавор, сидела ни жива, ни мертва около грозной барыни, старавшейся быть печальной.
Когда Тютчев, двадцати лет, окончил курс, вышел из училища, то, наведя справки, о своих отце и матери, узнал, что они давно умерли. Он поступил на службу сперва
в Петербург, затем был переведен
в Москву, где состоял при московском главнокомандующем, как называли тогда генерал-губернаторов, получал очень маленькое жалованье и жил тихо и скромно, не подозревая, что имя его
попадет в историю, рядом с именем «людоедки».
Маша, еле проглотив свой сбитень, ушла
в свою комнату и тут сдержанность покинула ее. Она, не раздеваясь, бросилась на постель,
упала головой
в подушку и тихо заплакала.
С тяжелой головой проснулся на другой день
в своей комнате Костя. Он лежал одетый на своей постели. Вскочив, он сел на ней и оглядел свою комнату вопросительным взглядом. Казалось, он искал вокруг себя разрешения какой-то тяжелой загадки. Вдруг, вчерашний вечер и часть ночи, проведенные
в комнате Дарьи Николаевны, восстали
в его уме со всеми мельчайшими подробностями. Он схватился за голову,
упал снова на постель, уткнулся лицом
в подушку и глухо зарыдал.
Молодой чиновник шел
в гору и скоро сделался особой, но, несмотря на представлявшиеся ему блестящие партии, остался холостым и неразлучным с Тамарой Абрамовной, с летами окончательно
попав под ее влияние, исключая вопроса о браке, которого, впрочем, она, испытав однажды неудачу, и не поднимала.
— Оставь ты меня, Тамара Абрамовна, с этими московскими сплетнями… Довольно я их и не от тебя слышал…
Напали на бедную, еще когда она была
в девушках, я один за нее тогда доброе слово замолвил…
Дарья Николаевна повалила ее на пол и стала таскать по ковру, нанося правой рукой, сжатой
в кулак, побои куда
попало.
Почти девчонкой, из крошечного немецкого двора она сразу
попала в глубокий омут козней.
Кто из русских осмеливался сказать слово против Пруссии, тот
попадал в «дураки и злонамеренные».
Другой дом Бестужева находился
в приходе Бориса и Глеба, что у Арбатских ворот. Во время своей
опалы, наезжая
в Москву, и теперь, живя
в этом городе уже после дарованных милостей, Алексей Петрович поселился
в этом втором доме, так как «слободский» напоминал ему Петербург и навевал неприятные и беспокойные мысли.
В этот-то свой дом и привез граф Бестужев-Рюмин свою неожиданную, все еще не приходившую
в чувство спутницу.
— Так-то, Андрей Иванович: мы
в Питере живем, ничего не знаем, а под Москвой и
в самой Москве такие дела делаются, что кабы о них
попала хоть самая малость
в заграничные ведомости, то покойной императрице Елизавете Петровне, ой, как не поздоровилось бы…
Молодая девушка с рыданиями буквально
упала в объятия матери Досифеи, которая с истинно материнскою нежностью целовала ее
в лоб и
в глаза. Все лицо суровой игуменьи как бы преобразилось, его выражение сделалось необычайно мягко и ласково, из глаз ее также катились крупные слезы, смешиваясь со слезами молодой девушки.
При входе
в свою келью, она
упала на колени перед распятием и распростерлась ниц.
В Москву назначен был главнокомандующим родной племянник мужа Дарьи Николаевны, светлейший князь Николай Иванович Салтыков, над Москвой пронеслась чума, сопровождавшаяся народным бунтом, жертвою которого
пал архиепископ Амвросий, был привезен и казнен на Болоте Емельян Пугачев. Умерла Екатерина. Промелькнуло короткое царствование Павла Петровича и, наконец, вступил на престол Александр I.