Неточные совпадения
Горбун вскочил
на ноги и обойдя стол
начал тормошить за ногу заснувшего Пахомыча.
Устройство ордена в
начале было монашеское. Одежду рыцарей составляла черная суконная мантия, по образцу одежды святого Иоанна Крестителя, сотканной из верблюжьего волоса, с узкими рукавами, эмблемой потери свободы рыцарем.
На левом плече мантии был нашит большой восьмиконечный крест из белого полотна — символ восьми блаженств, ожидавших праведника за гробом.
— Не знаю, буду ли я
на престоле, но если судьба возведет меня
на него, то не удивляйтесь тому, что я
начну делать. Вы знаете мое сердце, но вы не знаете людей, а я знаю, как следует их вести…
Он надеялся, что этим способом ему удастся достигнуть его политических и социальных целей, и со свойственною ему пылкостью
начал прививать в России мальтийское рыцарство, полагая, что оно получит у нас обширное развитие и повлияет благотворно
на весь наш быт.
Вскоре туда подал ему Петрович кофе со сливками и с печеньем. Виктор Павлович почти насильно принудил себя выпить чашку кофе и съесть сухарь. Несмотря
на то, что он был с дороги, ему не хотелось есть. Отсутствие дяди его
начинало беспокоить не
на шутку.
Виктор Павлович остался один и
начал читать найденную им в спальне дяди книгу, но вскоре бросил. Он ничего не понимал из читаемого, печатные строки прыгали перед его глазами, их застилал какой-то туман. Оленин встал и стал нервными шагами ходить по кабинету. Время тянулось бесконечно долго. Наконец, дверь кабинета отворилась и
на ее пороге появился весь бледный, растерянный Петрович.
— Вы же согласились, —
начал он также
на «вы». — Я, кажется, исполнял со своей стороны все… —
начал было он.
Ни извне, ни извнутри не достигало ни малейшего звука, несмотря
на то, что был только восьмой час в
начале, как показывали стоявшие
на тумбе из палисандрового дерева с бронзовыми инкрустациями английские часы в футляре черного дерева.
Начиная со сплошь заплатанного казакина прислуживавшего лакея, но казакина, украшенного гербовыми пуговицами, и кончая до невозможности вылинявшим ковром, покрывавшим пол маленькой гостиной, и разбитой глиняной статуи, стоявшей
на облезлой тумбе — все до малейших мелочей этой грустной обстановки указывало
на присутствие голода при наличности большого аппетита.
— Клевета и злословие — естественные спутники добродетели
на земле… — отвечал, вздыхая и опустив глаза в землю, аббат. — Мы, иезуиты, поборники старых порядков, стражи Христовой церкви и охранители монархических
начал. При теперешнем настроении умов, зараженных зловредным учением якобинцев, естественно, мы не можем встречать повсюду никого иного, как злейших врагов.
В гостиную неслышною походкою не вошла, а скорее вплыла Зинаида Владимировна, тщательно причесанная и одетая. Разговор перешел
на предстоящие коронационные торжества и поездку в Москву. Оленин, видя, что он и так засиделся,
начал откланиваться. Его не задерживали, но любезно просили бывать. Он уехал, унося в своем разбитом сердце образ недостижимой для него Зинаиды Владимировны.
Давыдов
начал подходы, и патер, соблазнившись ценой — Петр Иванович довел ее до пяти тысяч рублей — согласился продать бумаги графа, тем более, что с ними не связывалось никакого имущества, которого у графа не было, так как его отец пожертвовал все свое состояние одному из католических монастырей польского королевства, а сына отдал
на попечение монахов.
Войдя в залу и сделав императору три глубокие поклона, граф Литта
начал приветственную речь
на французском языке, в которой благодарил государя за оказанное им расположение к мальтийскому рыцарству и просил Павла Петровича объявить себя покровителем ордена святого Иоанна Иерусалимского.
Для привлечения их
на свою сторону, агитаторы
начинают с того, что сверх меры превозносят их заслуги и добродетели.
— Я думаю, —
начал, наконец, он, — что ваш уважаемый бальи сумел искусно забросить семя и что оно попало
на плодородную почву и еще
на наших глазах даст плод сторицею…
Граф Литта был в положении бумажного змея, свободно летающего в поднебесьи
на слабо натянутой бичевке, конец которой держал в своих руках аббат Грубер и каждую минуту мог
начать наматывать ее
на руку и спустить змея с неба
на землю.
Старики рассказывали, что в его сапоги вмещалась целая мера овса. Бывало, он летом ляжет отдохнуть в своем саду, где, с его же разрешения, всегда гуляли дети соседей. Ребятишки окружат его и
начнут просить, чтобы он посадил их к себе
на живот. Он согласится, втянет живот в себя и задержит дыхание. Но лишь только несколько шалунов усядутся
на его живот, он вдруг освободит дыхание, выпустит живот и ребятишки летят как мячики в разные стороны.
В доме
начали вставать довольно поздно. Владимир Сергеевич уезжал
на службу, Ираида Ивановна ездила ежедневно с визитами.
Вспомнив о билете
на бенефис, он предложил его Гречихину. Последний чуть не подпрыгнул от радости и, заехав
на несколько минут, несмотря
на громадность расстояния, в заветный домик у Таврического сада, поспел к самому
началу представления.
Снова
на минуту у него является решение отказаться от предстоящей сделки, не ходить ни к Кутайсову, ни к Груберу,
начать работать, служить и честным трудом зарабатывать себе хлеб.
— Граф Свенторжецкий… — медленно отчеканивая каждое слово,
начал он, — похоронен десять лет тому назад
на одном из московских кладбищ…
«Орден святого Иоанна Иерусалимского, — объявлял в своем манифесте новый великий магистр, — от самого
начала благоразумными и достохвальными своими учреждениями споспешествовал как общей всего христианства пользе, так и частной таковой же каждого государства. Мы всегда отдавали справедливость заслугам сего знаменитого ордена, доказав особливое наше благоволение по восшествии нашем
на наш императорский престол, установив великое приорство российское».
На дворе стоял январь в
начале 1799 года.
Царствовала в то время
на Руси уже другая императрица, матушка Екатерина.
Начинал входить в силу Григорий Александрович Потемкин.
— Повиновение нашему ордену не остается без награды не только
на небе, но и
на земле… — вкрадчиво заговорил снова патер Грубер, которого
начало пугать упорное молчание его гостя, — а вам доставит случай более выгодной женитьбы
на женщине с большим состоянием, одинаковой с вами религии и не уступающей вашей невесте красотой…
— Но… — прерывистым голосом
начал граф, — я могу рассчитывать после этого
на ваше содействие относительно Ирены Олениной?
Аббат Гавриил Грубер, избранный в
начале царствования императора Александра I «генералом» восстановленного в России ордена иезуитов, погиб в огне в ночь
на 26 марта 1805 года, во время страшного пожара дома католической церкви, где он жил после изгнания из этого дома митрополита Сестренцевича, возвращенного новым государем из ссылки и снова ставшего во главе католической церкви в России.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома
на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого
начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет
на бульвар, // И там гуляет
на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть,
на много дней.
Под ним (как
начинает капать // Весенний дождь
на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё
на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И
начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.