Когда я подъезжал к Вологде, уже после Ярославля, мной овладело очень меланхолическое настроение, навеянное унылой природой, плохой погодой, несмотря
на начало весны, неизвестностью, как сложится жизнь в ссылке.
Утверждение самодостаточности человека оборачивается отрицанием человека, ведет к разложению начала чисто человеческого
на начало, притязающее стоять выше человеческого («сверхчеловек»), и на начало, бесспорно стоящее ниже человеческого.
Неточные совпадения
Вместо этого переезда я осуществил свою мечту, вышел из шестого класса кадетского корпуса и
начал готовиться
на аттестат зрелости для поступления в университет.
Мой брат иногда впадал в трансы,
начинал говорить рифмованно, нередко
на непонятном языке, делался медиумом, через которого происходило сообщение с миром индусских махатм.
Но у меня не было того, что называют культом вечной женственности и о чем любили говорить в
начале XX века, ссылаясь
на культ Прекрасной Дамы,
на Данте,
на Гёте.
Я прошел через идеализм, но не остановился
на нем и скоро
начал его преодолевать.
Но вот русский культурный ренессанс
начала XX века можно назвать русским романтизмом, и он бесспорно нес
на себе романтические черты.
В самом
начале моего духовного пути у меня не было встреч с людьми, которые имели бы
на меня влияние.
Еще будучи студентом, но уже
начав свою литературную деятельность, я попал, в одну из своих первых поездок в Петербург,
на литературный вечер радикальных и даже марксистских кругов.
Меня
начали считать изменником марксизму несмотря
на то, что политически я мало изменился.
«Соборность» осуществилась, но сколь непохожая
на ту, которую искали у нас люди XIX и
начала XX века.
Нигилизм, захвативший в 60 годы часть интеллигенции, теперь перешел
на народный слой, в который
начало проникать элементарное просвещенство, культ естественных наук и техники, примат экономики над духовной культурой.
Только в
начале московского периода моей жизни я впервые почувствовал красоту старинных церквей и православного богослужения и пережил что-то похожее
на то, что многие переживают в детстве, но при ином состоянии сознания.
Бог не имеет власти, потому что
на Него не может быть перенесено такое низменное
начало, как власть.
Я потом
начал сознавать, что ответственность за духоборческий, враждебный духовной культуре характер русской революции лежит
на деятелях русского ренессанса
начала XX века.
К Живой церкви я относился отрицательно, так как ее представители
начали свое дело с доносов
на патриарха и Патриаршую церковь.
Живя долгие годы в изгнании
на Западе, я
начал замечать, что делаюсь более западным мыслителем, чем чисто русским.
В апокалиптической литературе,
начиная с книги Эноха, меня очень отталкивала мстительная эсхатология, резкое разделение людей
на добрых и злых и жестокая расправа над злыми и неверными.
На этих путях я
начинаю творить свой образ, возвеличенный или приниженный, объективированный во вне.
Англия предоставляет теперь право избрания членов Законодательного совета самой колонии, которая, таким образом, получит самостоятельность в своих действиях, и дальнейшее ее существование может с этой минуты упрочиваться
на началах, истекающих из собственных ее нужд.
— Более всего
на начале разных местностей и народностей, а частию исповеданий, а также и по наклонностям молодых людей к той или другой философской системе; это я знаю по собственному опыту: нас, русских, в то время студировало только двое: Пилецкий и я, и он меня ввел в корпорацию мистиков.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома
на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого
начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет
на бульвар, // И там гуляет
на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть,
на много дней.
Под ним (как
начинает капать // Весенний дождь
на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё
на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И
начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.