Неточные совпадения
— Я
не виновата… Меня задержали в театре… Как нарочно, явились на поклон… и я уехала почти последняя… А знаешь, с
моей стороны это ужасная смелость… Что если узнает князь…
— Но он такой прелестный, и к тому же еще никого я так страстно
не любила… Вот
мое единственное извинение… — продолжал голос.
«Простите ли вы меня за ночное путешествие, которое я совершенно невольно заставила вас совершить, и за то, которое вам еще предстоит? Ваше сходство с одним из
моих родственников, который должен был сегодня приехать ко мне, сделало все это.
Мое непростительное легкомыслие довершило остальное. Умоляю вас, забудьте все, но особенно
не сердитесь на меня за неприятность, которую я вам сделала. Клянусь вам, что для меня это гораздо хуже, нежели для вас, и вы должны мне поверить».
— Да ты, брат, видимо, только полистал страницы в
моих книгах, — заметил удивленный Костров, — на почтовых хорошо лететь по дороге, а книга
не почтовая езда.
— Честь и дочь —
мои главные сокровища, — сказал Иван Дементьевич, обращаясь к молодому Потемкину. — Ты поступил непорядочно, хотя я убежден, что
не умышленно… Ты говорил ей о любви и нарушил ее сердечный покой и за это ты должен быть наказан. Как?.. Чтобы меня и
мою дочь обвинили в пособничестве к ловле богатой невесты для сына
моего друга… Одна эта мысль ужасает меня! Что подумает обо мне ее сиятельство! Она может потребовать от меня отчета… Ты понимаешь это, Гриц, сознаешь ты свою опрометчивость?
— Я уже выразила согласие… Надеюсь, что ты
не пойдешь против
моей воли, я тебе заменила отца и мать, — заметила графиня.
— Теперь я все понимаю! — продолжала коварная женщина. — Иван Дементьевич своим самолюбием и своей гордостью погубил две жизни… Он разлучил вас с Зиной и разбил вашу университетскую карьеру… В это время князь сделал предложение… Вы, быть может,
не знаете, что сначала она отказала… Она, наверное, ждала… вас… Но, так как вы скрывались от нее, она с отчаяния послушалась совета
моей матери… Она, конечно, подумала, что вы никогда
не любили ее.
— Милая
моя, большинство женщин умеют скрывать свои чувства, ты же
не принадлежишь к их числу. Твои глаза — зеркало твоей души… Ты сама выдала себя ему с головой… Он понял, что ты
не забыла его…
— Боже
мой, как ты наивна; конечно, он
не скажет ему: «я люблю вашу жену». Мужчины всегда найдут какой-нибудь повод для столкновения… Он умышленно оскорбит твоего мужа публично и причина дуэли готова…
— Нет! Свиданье назначено
не на сегодня. Боже
мой, как ты дрожишь, успокойся или…
— Да, этот дом принадлежал матери
моего мужа, которая до самой смерти
не хотела переехать в другую часть города.
— Но если это правда! — прошептал он. — У меня нет врагов! И притом этот подробный адрес… Нет, это, должно быть, правда… Она
не любит меня… О, позор, позор! Обманут, обманут ею… О, несчастная, презренная женщина… Ничто
не удержало ее, бесстыдную, от преступной страсти — даже мысль о своем ребенке
не могла спасти ее! Она украла
мою честь и покрыла позором
мое имя и колыбель своего ребенка… А я… я любил ее так искренно… Я все еще люблю ее и теперь!.. О, как справедливо было
мое подозрение… Это ужасно, ужасно!
— За
мою скромность… я ручаюсь вам честью нашего мундира… Притом, я
не имею удовольствия вас знать…
не знаю и
не хочу знать вашего имени… — сказал молодой человек, думая, что сидевшую перед ним барыню возмутила откровенность с ним Потемкина.
«В смерти
моей прошу никого
не винить… Я застрелился сам. — Костогоров».
— Мне страшно слышать от вас такие речи. Если я вас
не упрекаю, если я
не требую от вас отчета в поругании
моего имени, то вы должны были молчать так же, как и я. Тот
не преступник, кто защищает свою честь. Я убил негодяя!..
— Признаюсь, у меня была эта мысль, но я вспомнил о нашем ребенке и
моя рука
не поднялась на тебя… Твой сын защитил тебя… Он еще более, чем
моя любовь, заставляет меня простить тебя и позабыть о случившемся… Ему одному ты должна быть благодарна за
мое снисхождение… Я умоляю тебя остаться…
—
Не ходи, сын
мой, оставайся, на погибель себе идешь… — явственно услышал он голос Амвросия.
— Сидорыч, — сказал ему князь, — я знаю, что ты мне предан, ты доказывал мне это
не раз, я за это платил тебе своею откровенностью. Чего я
не мог тебе сказать, ты, вероятно, догадывался сам. Таким образом, ты знаешь все
мои тайны, даже семейные… Сегодня я должен тебе дать очень важное поручение, которое будет новым доказательством
моего к тебе доверия… Но раньше я должен быть вполне уверен, что ты готов мне повиноваться.
— Я
не ошибаюсь… Но к делу… Итак, ты берешься исполнить
мое поручение?..
— Надо его отдать в какое-нибудь бедное семейство на воспитание за хорошее вознаграждение. Я завещаю ему капитал, чтобы он мог жить безбедно, но главное, чтобы он никогда
не узнал тайны своего рождения… Все это будет идти через твои руки…
Мое имя
не должно упоминаться… Об этом мы поговорим после, у нас будет впереди достаточно времени, теперь же поезжай с Богом…
—
Не верю, однако же, чтобы с такою точностью исполняли
мое приказание и чтобы по знакомству выпросить было невозможно. Скажи мне откровенно?
Вы изволите увидеть, что усердие
мое к службе Вашей наградит недостатки
моих способностей, и Вы
не будете иметь раскаяния в выборе Вашем…»
— Сгинь ты с глаз
моих долой, уезжай, и чтобы я тебя никогда
не видела, забирай свои деньги и с Богом, скатертью дорога.
— Это тебе, холопу, его сиятельство приказывать может, а
не мне, я столбовая дворянка, муж
мой покойник майором был… Сказано сгинь, пропади… собирай свои ассигнации!
Но как, с
моей стороны, я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то прошу вас по пустому
не вдаваться в опасности.
Определил я жизнь
мою для службы Вашей,
не щадил ее отнюдь, где только был случай на прославление высочайшего имени.
Сие поставя себе простым долгом,
не мыслил никогда о своем состоянии, и если видел, что
мое усердие соответствовало Вашего Императорского Величества воле, почитал себя уже награжденным.
Сим будучи терзаем, принял дерзновение, пав к священным стопам Вашего Императорского Величества просить, ежели служба
моя достойна Вашего благоволения и когда щедроты и высокомонаршая милость ко мне
не оскудевает, разрешит сие сомнение
мое пожалованием меня в генерал-адъютанты Вашего Императорского Величества.
Сие
не будет никому в обиду, а я приму за верх
моего счастия, тем паче, что, находясь под особым покровительством Вашего Императорского Величества, удостоюсь принимать премудрые Ваши повеления и, вникая в оныя, сделаюсь вяще способным к службе Вашего Императорского Величества и отечества».
— Ах, Гриц, Гриц… чует
мое материнское сердце, что с тобой что-то неладное деется, а отчего и ума
не приложу… Сдается мне, скучно тебе одному… Жениться тебе надо…
— А закон нарушать еще хуже, а я нарушу… Уж такова природа
моя, мне два раза любить
не дано… Свята к женщине только первая любовь, а вторая то же, что десятая, это уж
не любовь, а страсть… похоть…
— И
не надо, только сватать меня оставьте… Невеста
моя еще
не родилась, да и
не родится… Так вы и знайте.
— Я смекнул, ежели
мой капитал, да к вашей опытности прибавить, да мне для вас
не чужим человеком сделаться, дело бы другое вышло, а то что у меня деньги в укладке задарма лежат, можно сказать — мертвыми…
— Что вы, Калисфения Фемистокловна, я так вам благодарен за участие… Я ведь и сам понимаю, что, живя в комнате от жильцов, нельзя надеяться на особую безопасность, но я принял меры… Если доберутся до
моего сундука, он стоит вон там, под кроватью, то все равно ничего
не найдут…
— Как
не велено, ты, верно, братец, ошибаешься во мне или в
моем имени.
«Ведь
не втолкуешь
моей греческой бабе, что его светлость всех нас может придавить ногтем… сам светлейший с ней едва ли сообразит и совладает…» — переносились его мысли к жене.
«Зачем ему понадобился
мой вахлак?» — задавала она себе уж чуть ли
не сотый раз вопрос и
не могла найти на него ответа.
— Это будет
не простая война, — восклицал князь, — а новый российский крестовый поход, борьба креста и луны, Христа и Магомета. Чего
не сделали,
не довершили крестоносцы, должна сделать, довершить Россия с Великой Екатериной. Я здесь, в груди
моей, ношу уже давно уверенность, что Россия должна совершить это великое и Богу угодное дело — взять и перекинуть луну через Босфор, с одного берега на другой, в Азию.
Неограниченное
мое усердие к вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая вам препятствовать
не в силах.
— Как, и вы тоже хотите, — возразил ему Григорий Александрович, — чтобы я склонился на постыдную уступку и стерпел обидную несправедливость, после всех
моих заслуг? Говорят, что я себе врежу, я это знаю, но это ложно. Будьте покойны,
не мальчишке свергнуть меня;
не знаю, кто бы посмел это сделать?
— Это были любимцы каприза, а
не разума венценосцев, я другое дело… Но довольно об этом… Мне дорога ваша приязнь, но я слишком презираю
моих врагов, чтобы их бояться. Лучше поговорим о деле… Ну что ваш торговый трактат?
— Ну что,
не правду ли я говорил, батюшка? Что, уронил меня мальчишка? Сгубила меня
моя смелость? И ваши уполномоченные все так же ли упрямы, как вы ожидали? По крайней мере на этот раз, господин дипломат, согласитесь, что в политике
мои предположения вернее вышли… Помните, что я сказал вам — я любимец
не каприза, а разума государыни…
— Государыня! — воскликнул он. — Простите ли мне
мое мгновенное смущение… но неожиданное предложение вашего величества так обрадовало меня, что я до сих
не смею верить этому счастию… Край, благословляющий имя вашего величества, с восторженною радостью узрит у себя свою обожаемую монархиню.
—
Мой…
мой, — прошептал он. — Вот для кого я буду жить… я
не один…
—
Не обо мне теперь речь, ваше сиятельство,
мой конец близехонек, я скоро предстану на суд Вечного Судьи, со всем
моим окаянством… Покарал меня Господь по делам и заслугам… Так пришел я теперь сперва на суд к вашему сиятельству, судите меня, простите меня и отпустите мне грех
мой незамолимый…
— Покарал меня Господь Бог в сыне
моем,
не дал мне, грешному, порадоваться, отозвал к себе ангела, отец которого душу свою черту продал… Ох, грехи, грехи незамолимые…
«В смерти
моей прошу никого
не винить. Я застрелился сам. Князь Андрей Святозаров».
Прошу вас сказать всем людям,
не верующим оному, и истину сию утвердить
моим письмом, и таким образом посрамить ложное суждение неблагонамеренных господ.
«Правда, матушка, что рана сия глубоко вошла в
мое сердце. Сколько я преодолевал препятствий и труда понес в построении флота, который бы через год предписывал законы Царьграду!. Преждевременное открытие войны принудило меня предпринять атаковать раздельный турецкий флот с чем можно было; но Бог
не благословил. Вы
не можете представить, сколь сей нечаянный случай меня поразил до отчаяния».
Не стало бы за доброй волей
моей, если бы я видел возможность…