Неточные совпадения
В тот самый
день и час, когда знакомый уже нам Владимир Андреевич Петровский, только
что прибывший
в Петербург и явившийся к светлейшему, но не допущенный к нему и получивший через адъютанта милостивое «пусть погуляет», начал
в Петербурге так печально окончившиеся столичные похождения, сам Григорий Александрович готовился к выезду во дворец.
— Послушайте… это что-нибудь да не так; не далее как несколько часов тому назад я получил официальное донесение о смерти князя, убитого на дуэли,
в доме его родителей… Княгиня Зинаида Сергеевна была здесь не более как с час времени, желала видеть светлейшего и просить как-нибудь затушить это
дело… Она приехала прямо от только
что охладевшего трупа сына, горе ее не поддается описанию…
Оказалось на самом
деле,
что Потемкин не только прочел книги, но вник
в каждое сочинение и твердо удержал
в памяти прочитанное.
Устроив ловушку своей подруге, она ограничилась лишь тем,
что отдала на этот
день соответствующие приказания Акимычу, его жене и дочерям на случай прибытия
в западню намеченных ею жертв.
К каким последствиям могло привести
в лучшем случае эти свидание? Сделаться любовником княгини. Жить постоянно под страхом светского скандала. Каждую минуту на самом
деле готовить гибель себе и ей! То чувство, которое он питал к ней
в своем сердце, было первою чистою юношескою любовью, далеко не жаждущею обладания. Ему даже показалось,
что обладание ею низведет ее с того пьедестала, на котором она стояла
в его воображении, поклонение заменится страстью, кумир будет повержен на землю.
Всего более возмущало его то обстоятельство,
что этот незаконный ребенок
в один прекрасный
день явится на свет, — к довершению удара это будет сын, — под его именем и обкрадет его любимого сына, возьмет его титул, права и половину наследства.
Его доброе сердце не могло не понимать всей гнусности затеянного им с барином
дела, и ему то и
дело мерещился во сне
в даже наяву бедный, ни
в чем не повинный ребенок, отнятый от родной матери и брошенный волею одного человека
в совершенно другую обстановку, нежели та, которая принадлежит ему по праву рождения.
Работая уже несколько недель над приисканием безопасного способа исполнить страшное поручение своего барина, и работая безуспешно, осенившая его мысль при виде мертвого ребенка, разрешающая все сомнения и долженствовавшая привести все
дело к счастливому концу, до того поразила его,
что он тотчас полез с предложением уступить ему мертвого младенца к Фаддею Емельяновичу, не приняв во внимание,
что подобное предложение,
в свою очередь, должно было поразить старика своею необычайностью, и последний, несмотря на соблазнительный куш, не только откажется, но доведет этот разговор до сведения своей барыни.
Акулина была рада,
что за ее ребенком, — от нее, когда она на другой
день пришла
в себя, скрыли подмену, — так ухаживает барыня, допуская ее лишь кормить его грудью.
Так, узнав,
что владимирский наместник берет взятки, Екатерина послала ему
в подарок,
в день Нового года, кошелек длиною
в аршин.
Усмирение московских волнений и прекращение чумы было одним из последних
дел Григория Орлова, о
чем свидетельствуют до сих пор существующие
в Царском Селе триумфальные ворота, на которых красовалась лаконическая надпись: «Орловым от беды избавлена Москва».
Отправив Степана с известным уже нам поручением, он сперва находился
в волнении ожидания,
в боязни,
что он не сумеет исполнить порученное ему
дело, и
что, наконец, похищение ребенка получит огласку, дойдет до государыни и его бесчестие будет достоянием не только всего Петербурга, но и всей России.
Замечание князя Андрея Павловича относительно того,
что Дарья Васильевна Потемкина проболтается или напишет сыну, который может довести все это до сведения начальства, а может быть, и самой царицы, произвело на Степана гораздо более впечатления, нежели на князя, которому пришло это соображение
в голову, и лишило камердинера сладости отдохновения после исполненного трудного
дела.
Он, конечно, не мог знать,
что в этот именно
день императрица Екатерина отправила ему письмо, которое он и получил во время праздников Рождества.
— Это еще
что… Потеха тут прошлый раз была как раз
в прием… Вызвал его светлость тут одного своего старого приятеля, вызвал по особенному, не терпящему отлагательства
делу… Тот прискакал, ног под собой не чувствуя от радости, и тоже, как и вы, несколько месяцев являлся
в приемные
дни к светлейшему — не допускает к себе, точно забыл… Решил это он запиской ему о неотложном
деле напоминать и упросил адъютанта передать…
Вот, братец,
в чем состоит
дело: у меня есть редкий прыгун; так как ты очень высок ростом, то я спорил с ним,
что он через тебя не перепрыгнет.
Его мать, игравшая главную роль
в деле похищения его ребенка — ребенка княгини, — продолжал подсказывать ему ревнивый голос, — может, конечно, написать или рассказать сыну обо всей этой грустной истории, тем более для него интересной,
что он близко знал одно из ее действующих лиц — княгиню, был влюблен
в нее и хотя благоразумно воздержался, по ее словам, даже и от минутного свиданья с нею наедине, но все еще сохранил о ней, вероятно,
в сердце некоторое воспоминание.
Многие из завсегдатаев хвастали своей близостью с ней, но хитрая гречанка умела так вести свои
дела,
что нельзя было отличить хвастовства от правды — она была ровна со всеми при всех, а какова она была наедине знали лишь те, кто был с нею. Каждый подозревал
в другом обманутого соперника, и хвастовство близостью с Калисфенией было осторожно, под пьяную руку,
в неопределенной форме.
Он был очень осторожен. Он как бы вскользь только говорил о себе, сказал,
что он купец, имел торговлю бакалеей
в одном из больших губернских городов, да передал
дело брату.
В Петербург приехал присмотреться, нельзя ли какое-нибудь
дело открыть
в столице.
— Да вот, надумал было с вами
в компании
дело вести… Сами вы вечор говорили мне,
что можно
дело расширить, да только вам без мужчины трудно… Положиться нельзя на чужого…
— Я смекнул, ежели мой капитал, да к вашей опытности прибавить, да мне для вас не чужим человеком сделаться,
дело бы другое вышло, а то
что у меня деньги
в укладке задарма лежат, можно сказать — мертвыми…
Тот по глупости вообразил,
что Потемкин питает к нему особенное расположение и дружбу, начал гордиться и хвастать этим, обещал многим покровительство и стал вмешиваться
в дела князя.
Мы говорим «
в обществе», так как, несмотря на то,
что Калисфения была назначена «камер-юнгферой» к девицам Энгельгардт, она ни одного
дня не исполняла эту должность.
— Это будет не простая война, — восклицал князь, — а новый российский крестовый поход, борьба креста и луны, Христа и Магомета.
Чего не сделали, не довершили крестоносцы, должна сделать, довершить Россия с Великой Екатериной. Я здесь,
в груди моей, ношу уже давно уверенность,
что Россия должна совершить это великое и Богу угодное
дело — взять и перекинуть луну через Босфор, с одного берега на другой,
в Азию.
Кроме того, письмо является опровержением ходившего при его жизни мнения завистников, перешедшего, как это всегда бывает,
в историю,
что он успел настолько «обойти» государыню,
что она не видела его злоупотреблений ее доверием, не видела самоуправства князя
в деле ее управления.
Граф Сегюр терял
в Потемкине свою главную опору, и, зная,
что Ермолов скорее повредит ему, нежели поможет, так как считает его другом князя, опасался за успех своего
дела.
— Я примусь за
дело, и вы, любезный князь, увидите,
что, благодаря ласке хозяина типографии, я кой-как поднаторел
в его
деле.
— Стыдно же будет и мне, если останусь у друга
в долгу, — ответил Григорий Александрович. — Изволь, и я попытаюсь. Но чтобы не ударить
в грязь лицом, пусть наш хозяин мне укажет, как за
что приняться и как
что делать?
Дело мастера боится, а без ученья и аза
в глаза не увидишь.
Григорий Александрович снова сделал вид,
что не обращает внимания на гнев государыни и по-прежнему стал заниматься
делами и докладывать обо всем выдающемся
в жизни вверенных ему областей императрицы.
— Да то,
что женщина, которая ихнего брата полюбит, ни
в грош ими не ставится; им надо, чтобы играли с ними
в любовь, а ежели какая из нашей сестры по глупости да всерьез к ним привяжется, пиши аминь всему
делу… Мужчина такой помыкать начнет, да потом и бросит, как ненужную тряпку… Помни это и люби только самое себя… Чай, если бы он, такой красивый да статный, не светлейшим бы был, а служил бы у нас
в кондитерской, ведь не влюбилась бы
в него?..
Аккуратная
в денежных расчетах, Калисфения Фемистокловна открыла,
что в день ухода ее мужа из кондитерской у него
в кармане должно было быть несколько сот рублей.
Ей доставили справку,
что он умер
в день похорон князя Андрея Павловича.
Она вынесла только из этого разговора впечатление,
что тайна на самом
деле существует и
что Дарья Васильевна посвящена
в нее.
Стареющая красавица нельзя сказать, чтобы совершенно не понимала,
что расточаемые ей любезности и подносимые подарки были направлены по адресу «потемкинской затворницы», но все же эти ухаживания приятно щекотали ее женское самолюбие, а между молодыми поклонниками Калисфении Николаевны находились и такие, которые
в деле задабривания маменьки шли дальше ухаживанья, подарков и траты денег.
Император много расспрашивал их атамана, который ему, между прочим, сказал,
что они делают обыкновенно по шестьдесят верст
в день во время похода. Ни одна кавалерия
в Европе не может
в этом отношении с ними сравниться.
Какое изобилие
в яствах, напитках, словом, во всем, — ну, знаешь, так,
что придумать нельзя пересказать порядочно. Я иногда ходил, как во сне, право, как сонный, сам себе не верил ни
в чем, щупал себя: я ли? где я? не мечту ли, не привидение ли я вижу? Ну, надобно сказать правду: ему, ему одному можно такие
дела делать, и когда он успел все это сделать».
Этот сын счастья, почти не знавший неудач и все легко приводивший
в исполнение, при первой неудаче вдруг впал
в страшное уныние и готов был отказаться от всего,
что несомненно составляло его лучшие
дела.
Надо заметить,
что многие адъютанты только числились состоявшими при светлейшем князе,
что считалось высокою честью, но
в дело он их не употреблял и даже некоторых совершенно не знал ни
в лицо, ни по фамилии.
Спечинский принял приглашение с восторгом, вообразив,
что Потемкин нуждается
в нем для какого-нибудь государственного
дела, обещал многим своим знакомым протекцию и милости, наскоро собравшись, проскакал без отдыха несколько суток
в курьерской тележке и прибыл под Очаков.
—
Что же, матушка, очень-то убиваться о том, нищую-то братию ты сегодня как следует быть оделила — замолят за его грешную душеньку… Милостыня — тоже великое
дело. Вклад сделай
в церковь-то кладбищенскую… сорокоуст закажи…
В Лавру тоже… помолятся отцы святые… — первая заговорила Анфиса.
— Бог и послал тебя мне, Анфисушка… Не расскажи ты мне про этого несчастного солдатика, может ничего такого,
что теперь случилось, и не было, а теперь у меня с души точно тяжесть какая скатилася, а как исповедаюсь с тобой вместе перед княгинюшкой, паду ей
в ноги, ангельской душеньке, да простит она меня, окаянную, и совсем легко будет… Силы будут остатные
дни послужить Господу…
— Извольте, княгиня, тем более,
что это на самом
деле серьезно, и, быть может, вы сумеете его образумить… Будете
в этом смысле счастливее меня…
Зинаида Сергеевна поняла,
что говорившая чужда
в этом
деле корыстных целей.
Турки между тем
в надежде,
что будут иметь
дело с одними австрийцами и легко победят их, перешли через крутые берега Рымника и сами атаковали неприятеля.
Представь последний
день природы,
Что пролилася звезд река,
На огнь пошли стеною воды,
Бугры взвилися
в облака;
Что вихри тучи к тучам гнали,
Что мрак лишь молнии свещали,
Что гром потряс всемирну ось,
Что солнце, мглою покровенно,
Ядро казалось раскалено:
Се вид, как вшел
в Измаил Росс.
Но
день проходил за
днем, а герой Измаила не приезжал. Оказалось,
что Александр Васильевич, не любя никаких парадных встреч, нарочно приехал
в Яссы ночью, а рано утром явился к Потемкину
в длинной молдаванской повозке, заложенной парою лошадей
в веревочной сбруе.
Знали,
что он выразил желание пробыть
в Туле несколько
дней, чтобы осмотреть оружейный завод.
Василий Степанович Попов, отлично изучивший все привычки светлейшего, никогда и ни
в каком случае не начинал говорить первым и не осмеливался напоминать ему о каком-либо
деле, которое он почему бы то ни было медлил исполнять, потому
что князь, никогда и ничего не забывавший, терпеть не мог напоминаний.
Доктора возились с ним и
день и ночь как с ребенком и должны были давать ему лекарства обманом,
в пище и питье, потому
что иначе он ни за
что бы не принял их.
Сколько странна была сия его перемена страстей, столько же быстро действовала и переменчивость его душевного состояния; несколько раз
в день можно было видеть его
в полном веселии и удовольствии и столько же раз
в совершенном унынии. Нередко случалось,
что во время увеселений князь ясностью своего духа и радованием превосходил всех участвующих; но прежде, нежели кто-либо мог вообразить, делался он столь унылым, как бы произошли с ним все несчастия
в свете.