Неточные совпадения
— Да, Калисфения Николаевна,
вот уже с час
как он ждет, хорошо еще, что я затопила камин.
«
Вот тебе и карьера,
вот тебе и мечты о покровительстве всесильного, о придворной жизни, красавицах… — думал совершенно упавший духом молодой человек. — Красавицы! —
он вспомнил коварную брюнетку и ее жгучий поцелуй. — Попутал бес, в
какую попался кашу; может, всю жизнь придется расхлебывать…» — пронеслось у
него в голове.
Фаддей Емельянович возьмет, положит в сторону всегда вертевшийся в руках
его чулок со спицами, расседлает нос от окуляров, скинет с гвоздика свой неизменный длиннополый сюртук и ваточный картуз, наденет, и
вот они рука в руку идут в кладовую, где хранятся травник и другие целебные настойки, откуда через несколько времени возвращаются домой, хотя и тем же порядком и с тою же любовью,
как пошли, но уже со значительно разрумянившимися носами и уже не тою твердою походкою.
Вот, братец, в чем состоит дело: у меня есть редкий прыгун; так
как ты очень высок ростом, то я спорил с
ним, что
он через тебя не перепрыгнет.
«Право, не можно вам оставаться. Вы крепко расшалились и ни в
каком виде не можете уже приносить пользы.
Вот ваши добрые и худые дела». Показал
он мне тут толстую тетрадь, в которой написаны все хорошие и худые дела Запорожья и размещены одни против других.
— Вы,
вот, говорите холоп, раб, а ежели теперь вдуматься, так ведь такой же человек,
как и другие, — вдруг начал
он, вспомнив нанесенную
ему обиду.
—
Какой, родная, в эту же ночь в коридоре на крюке удавился.
Вот он, бес-то, горами ворочает.
—
Вот на
какие деньги, Анфисушка, разжились мы с Виктором Сергеевичем…
Он, покойничек, царство
ему небесное, об этом, в могилу сошел, не узнав… Ни духу я не признавалась, ты одна знаешь, суди меня… Разве деньги эти не петля дьявольская… Господи, прости меня, грешную…
—
Вот, кажется, живут люди… дом — полная чаша, истинно Божеское благословение на
нем почет, а поди ж ты, что на поверку-то выходит… Что внутри-то гнездится… Так и яблоко, или другой плод
какой, с виду такой свежий, красивый, а внутри… червь… Так-то…
— Постой, Лев Александрович, не надо ножей,
вот они здесь, это я нарочно… Ты
вот говоришь, что Репнин вестей не шлет и здесь ничего о войне неизвестно! А
как же быть известным, коли все репнинские вести,
как у меня ножи, у светлейшего Григория Александровича под спудом лежат.
— Невыгодно! да через три года я буду получать двадцать тысяч годового дохода с этого именья.
Вот оно как невыгодно! В пятнадцати верстах. Безделица! А земля-то какова? разглядите землю! Всё поемные места. Да я засею льну, да тысяч на пять одного льну отпущу; репой засею — на репе выручу тысячи четыре. А вон смотрите — по косогору рожь поднялась; ведь это все падаль. Он хлеба не сеял — я это знаю. Да этому именью полтораста тысяч, а не сорок.
— Приходит она, этта, ко мне поутру, — говорил старший младшему, — раным-ранешенько, вся разодетая. «И что ты, говорю, передо мной лимонничаешь, чего ты передо мной, говорю, апельсинничаешь?» — «Я хочу, говорит, Тит Васильевич, отныне, впредь в полной вашей воле состоять». Так
вот оно как! А уж как разодета: журнал, просто журнал!
— «И рече диавол Адамови: моя есть земля, а божие — небеса; аще ли хочеши мой быти — делай землю! И сказал Адам: чья есть земля, того и аз и чада мои». Вот как-с!
Вот он как формулирован, наш мужицкий, нутряной материализм!
В нужные минуты он ласково и подобострастно останавливал его и уговаривал, не давал ему оделять, как «тогда», мужиков «цигарками и ренским вином» и, Боже сохрани, деньгами, и очень негодовал на то, что девки пьют ликер и едят конфеты: «Вшивость лишь одна, Митрий Федорович, — говорил он, — я их коленком всякую напинаю, да еще за честь почитать прикажу —
вот они какие!» Митя еще раз вспомянул про Андрея и велел послать ему пуншу.
— Нет, мой и не пьет и не курит, — сказала женщина, собеседница старика, пользуясь случаем еще раз похвалить своего мужа. — Таких людей, дедушка, мало земля родит.
Вот он какой, — сказала она, обращаясь и к Нехлюдову.
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. //
Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: //
Вот как убил
он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди
вот какие: // Мы
их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве
их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас
они… // Итак, дай Бог
им долги дни!
Но
вот уж близко. Перед
ними // Уж белокаменной Москвы, //
Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы!
как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! //
Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва…
как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! //
Как много в
нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к
ним; ты
их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к
ним и носу не покажешь. // Да
вот…
какой же я болван! // Ты к
ним на той неделе зван. —
И долго, будто сквозь тумана, // Она глядела
им вослед… // И
вот одна, одна Татьяна! // Увы! подруга стольких лет, // Ее голубка молодая, // Ее наперсница родная, // Судьбою вдаль занесена, // С ней навсегда разлучена. //
Как тень она без цели бродит, // То смотрит в опустелый сад… // Нигде, ни в чем ей нет отрад, // И облегченья не находит // Она подавленным слезам, // И сердце рвется пополам.