Неточные совпадения
«
Тебе не архиреем
быть, их у меня довольно, а Потемкин один, и ждет его иная стезя».
— Честь и дочь — мои главные сокровища, — сказал Иван Дементьевич, обращаясь к молодому Потемкину. —
Ты поступил непорядочно, хотя я убежден, что не умышленно…
Ты говорил ей о любви и нарушил ее сердечный покой и за это
ты должен
быть наказан. Как?.. Чтобы меня и мою дочь обвинили в пособничестве к ловле богатой невесты для сына моего друга… Одна эта мысль ужасает меня! Что подумает обо мне ее сиятельство! Она может потребовать от меня отчета…
Ты понимаешь это, Гриц, сознаешь
ты свою опрометчивость?
—
Ты вздыхаешь,
ты страдаешь при этой мысли, — продолжал старик, — но подумай только, как бессмысленна твоя любовь. Княжна Несвицкая — богачка, никогда не может
быть твоей женой, женой теперь еще школьника, а впоследствии, в лучшем случае, гвардейского офицера с несколькими десятками душ за душою…
Будь благоразумен… Соберись с силами,
будь честен и забудь…
— Я
буду у
тебя завтра… Мне надо многое сказать
тебе…
— Твои вчерашние слова, милая Клодина, ужасно обеспокоили меня, — начала княгиня Зинаида, когда подруга удобно уселась в кресле. — Я продумала о них всю ночь… У
тебя есть, верно, передать мне что-нибудь очень важное?
— Я ведь только сказала, что бы я сделала на твоем месте… Я опасаюсь за твое семейное спокойствие и хотела предупредить катастрофу… Впрочем, я не понимаю, что
ты видишь дурного в этом свидании, тем более, что им,
быть может, можно спасти несчастного человека от самоубийства…
— Если это уже так надо, то я приеду… — сказала княгиня с дрожью в голосе. — Но
ты ведь
будешь здесь, не правда ли…
Ты будешь около меня?
Ты мне это обещала…
— Но она, кажется,
была вчера у
тебя.
— Может
быть… Но вы не сделаете этого. Зина, умоляю
тебя, обдумай хорошенько, пока
есть время. Выслушай меня. Я люблю
тебя, так люблю, что хочу забыть о случившемся.
— Признаюсь, у меня
была эта мысль, но я вспомнил о нашем ребенке и моя рука не поднялась на
тебя… Твой сын защитил
тебя… Он еще более, чем моя любовь, заставляет меня простить
тебя и позабыть о случившемся… Ему одному
ты должна
быть благодарна за мое снисхождение… Я умоляю
тебя остаться…
Она хотела прибавить: «Приезжай, я хочу забыть все, что произошло, я
тебе докажу свою невиновность, и мы еще
будем счастливы», — но проснувшаяся снова в ее сердце гордость помешала ей написать эти строки.
— Сидорыч, — сказал ему князь, — я знаю, что
ты мне предан,
ты доказывал мне это не раз, я за это платил
тебе своею откровенностью. Чего я не мог
тебе сказать,
ты, вероятно, догадывался сам. Таким образом,
ты знаешь все мои тайны, даже семейные… Сегодня я должен
тебе дать очень важное поручение, которое
будет новым доказательством моего к
тебе доверия… Но раньше я должен
быть вполне уверен, что
ты готов мне повиноваться.
— Тут три тысячи рублей… и они
будут твоими, на них
ты можешь и выкупиться на волю, и сберечь малую толику на приданое… В Питере выйдешь за чиновника и заживешь барыней, а князь не оставит и напредки своими милостями, мало — так получай и пять тысяч…
— Стало
быть,
ты радуешься, когда я сюда переселяюсь?
«Нагнись! Под лавкой, где
ты сидишь, найдешь образ Казанской Божией Матери, возьми его и молись ему, и
будешь спасен».
— Это
тебе, холопу, его сиятельство приказывать может, а не мне, я столбовая дворянка, муж мой покойник майором
был… Сказано сгинь, пропади… собирай свои ассигнации!
— Какого там еще княгинина… Княгиня, олух
ты этакий, родила мертвую девочку, ее и похоронили в княжеском саду, там и крестик
есть… А
ты, прости Господи, совсем ошалел, пришел сюда искать княгинина ребеночка…
— А она-то, Дарья Васильевна, старая хрычевка, мне это опосля, как деньги забрала, сказала… Я
было деньги назад требовать… Куда
ты… В три шеи прогнала, а если что, сыну, говорит, напишу, а он самой государыне доложит… Сколько я страху натерпелся… Смилуйтесь, ваше сиятельство, может, сами съездите… такая уймища денег, и так зря пропадут.
— Успокойся, дружище, отлично, что она взяла, по крайней мере у нее рот навсегда замазан…
Было бы хуже, если бы
ты их привез обратно…
— Верю, моя дорогая, верю… я
был виноват перед
тобой… — прошептал князь и на руках отнес бесчувственную жену в дом.
Вот, братец, в чем состоит дело: у меня
есть редкий прыгун; так как
ты очень высок ростом, то я спорил с ним, что он через
тебя не перепрыгнет.
—
Ты будешь поручиком… — уже совсем ласково сказал светлейший.
— Что
ты, Гриц, разве это
было?
И говорю я ему: «Ну, братец, с
тобой я
буду играть только в плевки; приходи завтра…» Прибегает чуть свет… «Плюй на двадцать тысяч, сказал я ему…» Он собрал все свои силы и плюнул, вон в тот самый дальний угол попал…
— Да,
тебе… Теперь за
тебя какую ни на
есть заморскую принцессу выдадут… молодую, красивую…
— Какой же
ты должен
быть здоровяк! — произнес Потемкин и пошел отдыхать.
— Ну и глуп же
ты, посмотрю я на
тебя; да от нас с
тобой тогда мокро
будет, понимаешь…
— Я, матушка, — говорил он ей, — прошу воззреть на это место (то
есть Севастополь) как на такое, где слава твоя оригинальная и где
ты не делишься ею со своими предшественниками; «тут
ты не следуешь по стезям другого».
— Влюблена, ну и Господь с
тобой,
будь влюблена… твой
будет, от
тебя не уйдет… — отвечала ей мать. — Только, смотри, не полюби его сильно…
— Да если бы он
тебя так не холил, подарков бы не дарил, а норовил бы с
тебя взять… Мил бы он
тебе был?
— И заруби себе на носу, что если всерьез его не полюбишь, то он
тебя всегда любить
будет, и холить, и нежить, и дарить… а с любовью-то твоей и от ворот поворот укажет. Слушайся мать, она тоже ихнего брата насквозь видит…
— Повторяю, пустяки… Сколько директоров академии наук
были гораздо менее способными и достойными занимать эту должность, чем
ты.
— С чего же
тебе, дурочка, скучно… кажись, все у
тебя есть, и наряды, и золото, и лакомства, разве только птичьего молока не достать…
В этом письме светлейший уведомлял ее, что ввиду дурного на нее влияния ее матери он отправил ее на вечное заключение в монастырь. «В шкатулке, которая
тебе будет передана, находятся деньги и подарки, за которые эта бессовестная женщина продавала твои ласки без твоего ведома. Вот какова твоя мать, постарайся не
быть на нее похожей, чтобы с
тобой не случилось того же», — заключал письмо светлейший.
Скажи, кто
тебе надобен, я пришлю; на то дается фельдмаршалу генералы полные, чтобы один из них занялся мелочью, а главнокомандующий тем не замучен
был.
Старайся его скорее оборотить в наступательное, тогда
тебе, да и всем легче
будет, и больных тогда
будет менее; не все на одном месте
будут».
Я надеюсь, что сие от
тебя письмо
было в первом движении, когда
ты мыслил, что весь флот пропал…
— Через час
ты им уже не
будешь! — заметил князь и пошел дальше.
— Скажи-ка мне, Яковкин, не хочешь ли
ты быть поставщиком всего нужного нам в полевые лазареты для больных моей армии?
— Поможем, поможем, старина,
ты теперь у меня отдохни,
тебя накормят,
напоят и спать уложат, а завтра потолкуем, куда
тебя приспособить: утро вечера, сам знаешь, мудренее.
— А даром хлеб
есть не хочу, вперед
тебе говорю, ваша светлость…
— Еще бы! Повыше
тебя будет!
— Ну и очень хорошо! А
ты за этим каждое утро наблюдай, да аккуратно мне доноси. Жалованье же
тебе будет производиться из моих доходов. Теперь ступай.
— Что же, матушка, очень-то убиваться о том, нищую-то братию
ты сегодня как следует
быть оделила — замолят за его грешную душеньку… Милостыня — тоже великое дело. Вклад сделай в церковь-то кладбищенскую… сорокоуст закажи… В Лавру тоже… помолятся отцы святые… — первая заговорила Анфиса.
— Коли искреннее раскаяние чувствуешь… Бог простит… Он милостив… «Не до конца прогневается, ниже век враждует». В писании сказано… Не мне отговаривать
тебя от твоего подвига… Сам Господь,
быть может, вразумил
тебя… Только вот что… княгинюшке своей
ты все это расскажи, может, она сыночка своего и найдет…
—
Ты вот что, ваше благородие, здесь
побудь, а я пойду на кухню, самовар наставлю, а ежели кто позвонится, уж не поставь себе во труд, отвори…
— Бог и послал
тебя мне, Анфисушка… Не расскажи
ты мне про этого несчастного солдатика, может ничего такого, что теперь случилось, и не
было, а теперь у меня с души точно тяжесть какая скатилася, а как исповедаюсь с
тобой вместе перед княгинюшкой, паду ей в ноги, ангельской душеньке, да простит она меня, окаянную, и совсем легко
будет… Силы
будут остатные дни послужить Господу…
— С чего же
ты, Аннушка, уж так убиваешься, все под Богом ходим, в животе и смерти Бог волен, я ведь вот тоже мужа потеряла, еще страшней
было, да не прогневала Господа ропотом… — обратилась Зинаида Сергеевна снова к Анне Филатьевне.
— Повези целый воз, князь
тебя озолотить! — говорила она. Муж
было заупрямился, но баба поставила на своем и отправила его в Яссы с возом огурцов.
— Странный молодой человек! — сказала императрица одному из следовавших за нею придворных и, обратясь к Суворову, добавила: — Старайся поскорее дослужиться до офицерского чина.
Ты, я вижу,
будешь отличным офицером.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!