Неточные совпадения
Эти горницы
были известны под общим названием светлицы и служили обширным и уютным гнездышком для «сизой голубки», как называла ее нянька Антиповна, — Ксении Яковлевны Строгановой. Любимица отца и покойника дяди, она осталась после их смерти на пятнадцатом году и
стала жить среди боготворивших ее родного и двоюродного братьев и заменяющего ей родного отца — дяди Семена.
В царствование Иоанна IV, не любившего древних, непоклонных, туговыйных бояр и князей, Иван Обносков
стал играть при дворе некоторую роль и
был одним из первых бояр, вступивших в опричину. Его сына Степана государь определил к посольским делам. В качестве царского гонца и приехал он к Строгановым,
был очарован их радушием, приветливостью и гостеприимством, а более всего красотою племянницы Семена Иоаникиевича — Ксении Яковлевны.
Вторая грамотка, присланная незадолго до описанных нами событий,
была почти того же содержания, но в ней выражалась надежда на скорую возможность попасть в добрую минуту к царю, так как
стал он отходчивее.
Бояре, лишившись права отъезда, перестали сутьянить и исполняли свои обязанности. Под строгим надзором князя они
стали заведовать делами, которые впервые
были разделены по своему содержанию, рассортированы.
С ними ничего нельзя
было поделать, при слабости государственного порядка, при отсутствии границ в степи. К тому же они приносили существенную пользу своею борьбою с татарами и заселением травянистых пустынь. Вот почему правительство вскоре бросило мысль «казнить ослушников, кто пойдет самодурью в молодечество». Оно
стало прощать казакам набеги и принимало их на свою службу, с обязательством жить в пограничных городах и сторожить границы.
Скоро имя его
стало громко по злодеяниям, но вместе с тем
было окружено ореолом «геройства». Это объясняется тогдашним взглядом народных масс на разбойников, которые имели недоступную для других, но заманчивую силу уйти из-под гнета воевод и подьячих и добывать себе средства для привольного житья грудь с грудью, ценою своей жизни. Оттого-то в русских народных песнях встречается почти всегда ласкательное слово «разбойничек».
Девочка освоилась,
стала лепетать по-своему, на каком-то странном языке, непонятном для окружающих. На совете братьев Строгановых решено
было девочку окрестить. Крестным отцом
стал Семен Иоаникиевич, а крестной матерью — Антиповна. Назвали девочку Домной, по имени святой, память которой празднуется пятого января, в тот день, когда она
была найдена. По крестному отцу она звалась Семеновной.
На последнее Домаша
была мастерица. Среди сенных девушек она слыла запевалой и действительно обладала прекрасным, чистым голосом, шутки так и сыпались из ее вечно улыбающихся уст, на смешные прибаутки ее
было взять
стать, словно она
была девушка, которая, по русской пословице, за словом в карман не лезла. Остальные сенные девушки боялись ее острого и подчас злого язычка.
— Не надобно, не надобно… — замахал руками Строганов. — А что насчет Аксюши, так говорю, подумавши, надо решиться… Повременим, посмотрим, может, и полегчает ей, а этим временем и грамота к жениху придет, и что ни на
есть он отпишет или сам пожалует… Сегодня же гонца посылаю… Не надумал вот, кого бы послать. Ну да у меня челядинцы все — люди верные, доставят. Теперь, кажись, дороги-то
стали безопасливее…
«Яшка! — остановился он на известном уже читателю виртуозе на балалайке, красивом, дотошном парне. — Он это дело лучше оборудует, —
стал размышлять Строганов. — Парень и из себя видный, да и языка ему не занимать
стать. Забавляет он, развлекает Аксюшу и ее сенных девушек, да вот Антиповна бает, что надоел он ей, не хочет его слушать… Приедет, в новинку
будет…»
Все это
было сказано с такой искренней сердечной болью, что Домаша вдруг перестала улыбаться и снова, подняв голову, посмотрела на него. Он стоял перед нею бледный, без малейшей тени улыбки на красивом лице. Ей
стало жалко его.
Казны дал он мне на дорогу не жалеючи, и половины не истрачу я, копейку беречь
стану, только тебе и куплю обнов да гостинцев московских, а казна нам с тобой и вперед пригодится, как мужем и женою
будем…
И Ермаку Тимофеевичу показалось, что теперь ему тяжелее не в пример, чем тогда, когда он любил ее один, когда не знал о взаимности. Тогда и страдал он один. Теперь страдают они оба. Она сохнет, терзается! И кто виной тому? Он, он один! Теперь он не в силах уйти от нее. Она должна
быть его во что бы то ни
стало! Она любит его!
Победители расположились на пригорке, развели костры и
стали дожидаться рассвета, когда решили осмотреть убитых, взять что
было на них поценнее и затем зарыть их тела. Своим раненым сделана
была перевязка.
Казак быстро сбежал в лощину и подошел к таинственной фигуре. Та, видимо, заметила его, но не сделала движения к бегству. Она даже остановилась. Казак
стал что-то говорить ей. Ермаку Тимофеевичу и казакам
было видно все, но не
было ничего слышно.
Молодцеватый свист гулким эхом отозвался в лощине. Казак расслышал вызов. Он — видно
было по жестам —
стал торопить фигуру. К тому же она закончила осмотр мертвецов: вот наклонилась над последним и направилась к горке.
Казаки окружили женщину. Она спокойно и доверчиво смотрела на них и молча ушла к соседнему костру. Там казаки усадили ее, дали краюху хлеба, густо осыпанного солью. Женщина с жадностью
стала есть. Видимо, она
была очень голодна.
— Дальше-то что, говорю?.. Ведь коли теперь чаще
станем видеться — еще труднее расставаться-то
будет…
— Говорила ведь я тебе… Я
было его испытать хотела, заигрывать
стала, так куда тебе… Как зыкнет на меня!
— А ты не кручинься раньше времени, добрый молодец. Все,
быть может, наладится. Ведь не думал же ты, не гадал в светлицу-то попасть к хозяюшке, а Бог привел, и вхож
стал… Так и дальше, не ведаешь иной раз, как все устроится…
— Сменить недолго, только что из этого выйдет?.. У этого-то дело налажено, а другой еще с год налаживать
будет, убыток-то еще больше
станет. Поверь мне, старику…
Около двух тысяч народу сгорело живьем. Митрополит Макарий едва не задохся в дыму в Успенском соборе, откуда он собственными руками вынес образ Богородицы, написанный святителем Петром. Владыка в сопровождении протопопа Гурия, несшего Кормчую книгу, взошел на Тайницкую башню, охваченную густым дымом. Макария
стали спускать с башни на канате на Москворецкую набережную, но канат оборвался и владыка упал и так ушибся, что едва пришел в себя и
был отнесен в Новоспасский монастырь.
Гость действительно не пожалел красок при описании того, что совершалось в то время на Москве и в Александровской слободе — у него и тут
были лавки с панским товаром. Волосы
становились дыбом у слушавших его Семена Иоаникиевича и его племянников. Мыслимо ли
было ехать в Москву в такое время?
— Увидал бы он, что худо
становится девушке, чем ни на
есть бы пользовал.
Со следующего дня светлица Ксении Яковлевны Строгановой
стала действительно оглашаться свадебными песнями. Запевалой
была Домаша. Она
была так довольна тем, что исполнилось заветное желание ее молодой хозяюшки и подруги, что забыла свое личное горе, щемящую сердце тоску в разлуке со своим милым. Кроме того, она сознавала, что
была не последней спицей в колеснице в деле сватовства Ермака Тимофеевича. Это льстило ее самолюбию, она гордилась этим. Уж на что зорка Антиповна, а она, Домаша, провела ее.
Ермак Тимофеевич радовался царившему среди людей веселью. Он видел, что они
стали втягиваться в походную жизнь, рады
были тряхнуть стариной и пожить в этом напряженном состоянии, которое порождается постоянной опасностью и вырабатывает в ратных людях быструю сметку и отвагу. Он с удовольствием наблюдал, как просыпались в них его прежние волжские товарищи.
Атаманский челн повернулся, за ним повернули и другие и
стали приставать к берегу, к намеченному Миняем месту. Невиданное прежде зрелище представилось им. В отвесном скалистом берегу оказалось глубокое ущелье, точно ложе высохшей реки, куда Чусовая не могла направить свои воды, так как дно ущелья
было выше уровня ее воды и поднималось постепенно в гору, между высоко нависшими скалами.
Беседовала Мариула по душе действительно с одной Антиповной, но старуха тоже не
была словоохотлива, а потому никто не знал, о чем их разговоры. Заметили только, что после первой продолжительной беседы Лукерья Антиповна
стала смотреть на Мариулу очень ласково.
Свету даже не
было видно, все костры да костры, и это невольно действовало на расположение духа людей. Они приуныли и
стали с нетерпением ожидать, когда земля наконец сбросит свои ледяные оковы.
Людям дали позавтракать и тогда только начали рассаживаться в челны. И вскоре двинулись по Серебрянке. Узкая речка бесшумно несла свои воды между высокими утесистыми берегами. Скалы, покрытые густою растительностью, казалось, надвигались друг на друга с обеих сторон. В одном месте ветви кедров густо сплелись между собою, образовав на довольно большом пространстве естественный туннель, в который не проникал ни один луч солнца.
Было так темно, что
стало жутко даже ко всему привыкшей Ермаковой дружине.
Шестого августа Ермак дошел по Тавде до города Кошуна и
стал воевать вогуличей. Послушавшись совета Ивана Кольца, он все же
был крайне недоволен, что идет назад. Это отдаляло момент радостного свидания с любимой невестой, боль от разлуки с которой он забывал только в разгаре боев.
При такой жизни привольной, беззаботной время пролетало очень быстро. Не успели оглянуться, как снег уже
стал сходить с полей, а на Чусовой льда и в помине не
было.
Но дни шли за днями, прошла весна, наступило и
стало проходить лето, а о Ермаке Тимофеевиче не
было ни слуху ни духу. Ксения Яковлевна все более приходила в отчаяние. Часами неподвижно стояла она у окна своей светлицы, откуда виднелась изба Ермака с петухом на коньке и дорога, по которой он должен
был возвращаться.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком
стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче
стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж
был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он
стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может
быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме,
становится слишком неожиданным и необъясненным.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу
были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро
стали неразлучны. // Так люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.
