— В монастырь! — ужаснулась старуха. — Час от часу не легче! То
в бега собирается, то в монашки. В монастырях-то и без того мест не хватает для девиц бездомных, для сирот несчастных, а тебе от довольства такого, от богатства, в таких летах в монастырь и думать не след идти. Молиться-то Богу и дома молись, молись хоть от зари до зари.
— Так-то ладнее будет, — заметил Ермак. — Ты
в бега не пустись, догоню, быстрее Ермака никто не бегает. Припущу, что твой ветер.
Неточные совпадения
Казаки — сброд всяких выходцев из Руси,
в особенности же холопов. Эти нищие
бежали из южных окраин или Украины
в чисто поле древних богатырей. Там встречало их привольное житье. Там был полный простор для силы-волюшки, которая еще ходила ходуном по косточкам и просилась «волевать» — охотиться.
Но Яков и не думал
бежать. Он стоял как пригвожденный к месту. Страх перед этим лихим из лихих людей — грозным Ермаком, раз уже закравшись
в его душу, как-то разом охватил все его существо.
«
Бежать вместе с ней! — пронеслось
в его голове. — Казны у него хватит для этого».
Но куда
бежать? Назад
в московское царство? Но там ждет его пеньковая петля.
Вот Ермак — теперь было ясно, что это он, — подъехал к своей избе и, спрыгнув с коня, исчез
в ней. Лошадь
побежала по поселку одна.
— И то сяду, устала я, из хором что есть силы
бежала. Увидали мы тебя с Ксенией Яковлевной
в окошко, как ты
в избу пошел, я сейчас же из светлицы во двор, а со двора сюда.
Толпа человек
в триста бросилась
бежать, иные пешие, иные на конях. Казаки ринулись за ними.
— И пусть ее
бежит, а нам надо поворотить
в сторону. Вишь, речка течет вправо?
Четырнадцатого сентября Ермак спустился по Тоболу, имея под начальством всего только 545 человек, и при впадении реки
в Иртыш увидел массы татар, которые, однако,
бежали и дали ему возможность подняться вверх по Иртышу до Заостровских Юрт, где он взял приступом город мурзы Атики. Здесь на казаков снова напало раздумье.
Показать поганым нехристям, что боимся их и
бежим от них, или же выдержать два-три боя и ворваться
в самое их серединное логово — Сибирь и, сделавшись хозяевами всей страны, положить ее вместе с нашими повинными головами к ногам батюшки-царя?..
Войска Кучума стали разбегаться. Сперва ушли остяки, потом оставили Кучума вогуличи, а
в ночь на 26 октября он сам
бежал из своей столицы.
Карача
в ужасе немедленно снял осаду и
бежал за Ишим. Окрестные селения и юрты снова признали власть Ермака Тимофеевича.
Когда их взяли на борт и спросили, кто они, то оказалось, что это арестанты Дуйской тюрьмы, бежавшие 17 июня (значит, бывшие
в бегах уже 12 дней), и что плывут они — «вон туда, в Россию».
— Кроме сего, государя моего пошехонский дворянин. Имею в селе Словущенском пятнадцать душ крестьян, из коих две находятся
в бегах, а прочие в поте лица снискивают для господина своего скудное пропитание.
Ее юнкера всегда бывали первыми в плавании, в верховой езде, в прыганье через препятствия,
в беге на большие дистанции, в фехтовании на рапирах и эспадронах, в рискованных упражнениях на кольцах и турниках и в подтягивании всего тела вверх на одной руке.
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она
бежит, он всё вослед, // И сил уже
бежать ей нет.
«Увидеть барский дом нельзя ли?» — // Спросила Таня. Поскорей // К Анисье дети
побежали // У ней ключи взять от сеней; // Анисья тотчас к ней явилась, // И дверь пред ними отворилась, // И Таня входит
в дом пустой, // Где жил недавно наш герой. // Она глядит: забытый
в зале // Кий на бильярде отдыхал, // На смятом канапе лежал // Манежный хлыстик. Таня дале; // Старушка ей: «А вот камин; // Здесь барин сиживал один.
Глядишь — и площадь запестрела. // Всё оживилось; здесь и там //
Бегут за делом и без дела, // Однако больше по делам. // Дитя расчета и отваги, // Идет купец взглянуть на флаги, // Проведать, шлют ли небеса // Ему знакомы паруса. // Какие новые товары // Вступили нынче
в карантин? // Пришли ли бочки жданных вин? // И что чума? и где пожары? // И нет ли голода, войны // Или подобной новизны?
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; //
Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше был умен.
Дни мчались:
в воздухе нагретом // Уж разрешалася зима; // И он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с ума. // Весна живит его: впервые // Свои покои запертые, // Где зимовал он, как сурок, // Двойные окна, камелек // Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы
в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по нем свой быстрый
бег