Неточные совпадения
На лице, полуоткрытой шее и на руках
не видно было никаких знаков насилия. Ее прекрасные, как смоль черные волосы были причесаны высоко, по тогдашней моде, и прическа, несмотря на то, что княжна лежала, откинув голову на подушку,
не была растрепана, соболиные брови оттеняли
своими изящными дугами матовую белизну лица с выдающимися по красоте чертами, а полненькие, несколько побелевшие, но все еще розовые губки были полуоткрыты как бы для поцелуя и обнаруживали ряд белых как жемчуг крепко стиснутых зубов.
На лебединой шее княжны блестело драгоценное ожерелье, а на изящных, точно выточенных руках, переливаясь всеми цветами радуги, блестели драгоценные каменья в кольцах и браслетах. В
не потерявших еще
свой розовый оттенок миниатюрных ушках горели, как две капли крови, два крупных рубина серег. В правой руке покойной был зажат лоскуток бумажки, на котором было по-французски написано лишь три слова: «Измена — смерть любви».
— Можете делать, что хотите, но я вам предлагаю следующее. Пойдемте ко мне, там вы объяснитесь между собой основательно и хладнокровно в моем присутствии. Я ни в чем
не буду влиять на ваше решение и выскажу
свое беспристрастное мнение. Согласны ли вы?
— Здесь даже
не требуется суда Соломона, — заметил он. — Всякому
свое.
— Совершенно справедливо, — согласился князь Луговой. — Но я
не так выразил
свою мысль. Мы явимся тихонько вечером, пройдя в маленькую садовую калитку…
Не так ли, Петр Игнатьевич?
— Завтра вечером, князь, если вы
не прочь. Мы войдем, когда княжна, верная
своим привычкам, отошлет слуг, войдем так, как будто каждый из нас действует для самого себя лично, — украдкой, как двое влюбленных, желающих провести приятно время, тем более что все это совершенная правда.
Не успели они, однако, начать
свой рассказ, как «любимец императрицы» перебил их.
Они указывали, что их обладательница, несмотря на
свой юный возраст — ей шел двадцать второй год, хотя на вид можно было дать
не более восемнадцати — относилась к жизни далеко
не с девическою наивностью.
Она
не только оплакивала
свою действительно любимую благодетельницу-царицу, но со смертью ее чувствовала, что судьба ее, еще недавно улыбавшаяся ей радужной улыбкой, день ото дня задергивается дымкой грустной неизвестности.
Действительно, его дед в половине XII века был конюхом герцога Якова III Курляндского. Сына этого конюха называли Карлом. Он родился в феврале 1653 года. Уже этот Бирон сделал сравнительно со
своим происхождением значительную карьеру. Он изучил охоту и занимал впоследствии довольно видную должность в герцогском ведомстве. Этим он был поставлен в возможность
не только вести обеспеченную жизнь, но и открыть
своим сыновьям перспективу на такую карьеру, которая была гораздо блестящее той, которую он сделал сам.
Исполнение этого плана герцогини Анны встретило большие затруднения. Богатые курляндские дворяне
не желали принимать в семью человека без имени. Наконец один дворянин согласился на это. Это был Вильгельм фон Трот, прозванный Трейденом, человек очень хорошей фамилии, но бывший в крайне стесненных обстоятельствах. Он выдал за Эрнста Бирона
свою дочь, девятнадцатилетнюю Бенигну Готлибу. Свадьба состоялась в 1722 году.
Таким образом, это желание герцогини было исполнено, но зато другое — видеть
своего любимца местным дворянином, чего и сам Бирон сильно добивался,
не увенчалось успехом в бытность Анны Иоанновны герцогиней Курляндской. Высокое во всем другом значение герцогини разбивалось о стойкость курляндского дворянства, защищавшего
свои права.
После того как Эрнст-Иоганн стал герцогом Курляндии, герцог Бирон прислал в Россию кавалера
своего маленького двора с поздравлением
своего родственника. Подкупами и интригами русский двор довел дело до того, что в 1737 году, когда вымер род Кетлера, курляндские дворяне сочли за честь избрать в герцоги того, которого они десять лет тому назад
не пожелали признать даже только равным себе.
Она
не любила мужа, навязанного ей «проклятыми министрами», как она выражалась сама, и занималась лишь тем, что жаловалась на
свою судьбу ловкому и красивому Линару, саксонскому посланнику.
Герцог Антон, несмотря на
свой трусливый нрав, попытался было показать
свое значение, но был за это, по распоряжению регента, подвергнут домашнему аресту с угрозой испробовать рук грозного тогда начальника Тайной канцелярии Ушакова. Пошли доносы и пытки за каждое малейшее слово, неприятное регенту, спесь и наглость которого достигли чудовищных размеров. Он громко,
не стесняясь, стал говорить о
своем намерении выслать из России «Брауншвейгскую фамилию».
Все,
не задумываясь ни минуты, дали
свое согласие. Растроганная Анна Леопольдовна
не только допустила всех к
своей руке, но обняла каждого из присутствовавших…»
Домовой караул, состоявший из двенадцати измайловских гренадер при унтер-офицере, бдительно оберегал любимого
своего командира, и часовые сначала
не хотели пускать Манштейна.
Ввиду того что Густаву Бирону надлежит играть в нашем повествовании некоторую роль, мы несколько дольше остановимся на его личности, тем более что он является исключением среди
своих братьев — Эрнста-Иоганна, десять лет терзавшего Россию, и генерал-аншефа Карла, страшно неистововавшего в Малороссии. Густав Бирон между тем был ни в чем
не похожим на
своих братьев, жил и умер честнейшим человеком и оставил по себе память, свободную от нареканий, вполне заслуженных его братьями.
Густав Бирон родился в 1706 году в отцовском именьице Каленцеем и рос в ту пору, когда отчизна его, Курляндия, пройденная из конца в конец русскими войсками, была разорена войной, залегала пустырями от Митавы до самого Мемеля,
не досчитывалась семи восьмых
своего обычного населения, зависела и от Польши и от России, содержала на
свой счет вдову умершего герцога Анну Иоанновну, жившую в Митаве, и заочно управлялась герцогом Фердинандом, последним представителем Кетлерова дома,
не выезжавшим из Данцига и
не любимым
своими подданными.
Но начать какую-нибудь было необходимо, потому что наследственной мызы
не могло хватить на пропитание трех братьев. И Густав задумал вступить на военное поприще, как более подходящее к его личным инстинктам и менее требовавшее именно тех данных, которых Густав
не имел от природы и
не вынес из
своего домашнего воспитания. К тому же военная служба считалась в доброе старое время несравненно почетнее всякой другой и, действительно, скорее выводила людей «в люди».
Вследствие этих соображений Густав Бирон окончательно решил быть военным. Вопрос о том, где проявить будущие
свои военные доблести, вовсе
не существовал для Густава. По обычаю соотечественников, так сказать, освященному временем, он намеревался искать счастия в Польше, к которой Курляндия состояла с 1551 года в отношениях земельного владения.
Совместно с этими родичами начал Густав
свою военную карьеру и первоначально продолжал ее с горем пополам. Последнее происходило оттого, что Польша, управляемая в то время королем Августом II и Речью Посполитой, была вообще
не благоустроеннее Курляндии, беспрерывно возмущалась сеймами, которые, по свидетельству Бандтке, были
не что иное, как «скопище крамольников»,
не уживалась со
своими диссидентами, утратила правду в судах, наконец,
не воевала ни с кем, что лишало Густава возможности отличиться.
Принуждаемый, таким образом, питаться чем Бог послал, Густав
не мог ожидать никакого подспорья и из Курляндии, несмотря на возраставшее там значение брата
своего Эрнста-Иоганна.
Впрочем, брачная жизнь бывшей княжны
не была для нее положительным несчастием, потому что Густав Бирон, как известно, чрезвычайно любил
свою жену, черноглазую красавицу,
не уступавшую прелестями старшей сестре
своей, некогда невесте императора Петра II. Потеряв золотое кольцо с жениным именем, Густав объявил приказ по полку, что нашедшему и доставившему пропажу он, кроме цены кольца, выдаст еще четыре рубля.
Вскоре общественное внимание было привлечено делом Волынского, окончившемся казнью кабинет-министра. Густав Бирон
не принимал ни малейшего участия в этом грустном деле, весь снова отдавшись полку и службе. Гибель Волынского, конечно,
не могла
не заставить его еще глубже уверовать в несокрушимую мощь
своего брата и совершенно успокоиться за
свое будущее. Густав Бирон увлекся прелестями фрейлины Якобины Менгден и решился прекратить
свое вдовство. В сентябре 1740 года он торжественно обручился с ней.
Человек далеко
не старый, но уже генерал-аншеф, гвардии подполковник и генерал-адъютант, Густав Бирон состоял в числе любимцев
своей государыни и, будучи родным братом герцога, перед которым единственно трепетала вся Россия,
не боялся никого и ничего; имел к тому же прекрасное состояние, унаследованное от первой жены и благоприобретенное от высочайших щедрот; пользовался всеобщим расположением, как добряк,
не сделавший никому зла; едва ли, что всего дороже, мог укорить себя в каком-нибудь бесчестном поступке; наконец, в качестве жениха страстно любимой девушки, видел к себе привязанность невесты, казавшуюся страстною.
Положение молодой девушки было действительно безвыходно. В течение какого-нибудь месяца она лишилась всего и уже подумывала поехать к
своей сводной сестре Станиславе Лысенко, о которой хотя и
не получала сведений за последние годы, но знала, что она замужем за майором Иваном Осиповичем Лысенко, жившим в Москве. Там, вдали от двора, где все напоминало ей ее разрушенное счастье, надеялась она отдохнуть и успокоиться.
— Нет, — резко ответил Иван Осипович, — очарование улетучилось уже в первый год. Я слишком ясно видел все, но меня останавливала мысль, что, решившись на развод, я выставлю напоказ
свой домашний ад; я терпел до тех пор, пока у меня
не оставалось другого выхода, пока… Но довольно об этом.
— Но
не забывай, что наибольшая опасность кроется в самом Осипе; он во всех отношениях сын
своей матери… На днях ты уезжаешь с ним к Полторацким, я слышал…
От мысли о матери цесаревна невольно перенеслась к мысли о
своем великом отце. Если бы он встал теперь с его дубинкой, многим бы досталось по заслугам. Гневен был Великий Петр, гневен, но отходчив. Ясно и живо, как будто это случилось вчера, несмотря на протекшие полтора десятка лет, восстала в памяти Елизаветы Петровны сцена Петра с ее матерью.
Не знала она тогда, хотя теперь догадывается, чем прогневала матушка ее отца.
Далее тянутся воспоминания цесаревны. Она припоминает
свою привольную, беззаботную жизнь в Покровской слободе, теперь вошедшей в состав города Москвы. Песни и веселья
не прерывались в слободе. Цесаревна сама была тогда прекрасная, голосистая певица; запевалой у ней была известная в то время по слободе певица Марта Чегаиха. За песни царевна угощала певиц разными лакомствами и сладостями: пряниками-жмычками, цареградскими стручками, калеными орехами, маковой избоиной и другими вкусными заедками.
Всю эту шумную вереницу гульливого люда, среди которого блистали красавец Алексей Яковлевич Шубин, прапорщик лейб-гвардии Семеновского полка, и весельчак Лесток, замыкал обоз с вьючниками. Шубин, сын богатого помещика Владимирской губернии, был ближний сосед цесаревны по вотчине
своей матери. Он был страстный охотник, на охоте и познакомился с Елизаветой Петровной. Лесток был врачом цесаревны, француз, восторженный, он чуть
не молился на
свою цесаревну.
Много слез пролила Елизавета, скучая в одиночестве, чувствуя постоянно тяжелый для ее свободолюбивой натуры надзор. Кого она ни приблизит к себе — всех отнимут. Появился было при ее дворе брат всесильного Бирона, Густав Бирон, и понравился ей
своей молодцеватостью да добрым сердцем — запретили ему бывать у нее. А сам Эрнст Бирон, часто в наряде простого немецкого ремесленника, прячась за садовым тыном, следил за цесаревной. Она видела это, но делала вид, что
не замечает.
«Благородный господин Андрей Андреевич! Послан от нас в Малороссию за нашими нуждами камердинер наш Игнатий Полтавцев, и ежели он о чем о
своих нуждах просить будет, прошу, по вашей к нам благосклонности, в том его
не оставить. В чем к вам
не безнадежною остаюсь, вам доброжелательная Елисавет. Июля 11 дня 1737 года».
Вспомнив, что звание посла давало ему право открывать с нею при дворе бал, так как императрица Анна уже
не танцевала, он заявил об этом праве и настоял на
своем требовании.
Действительно, маркизу де ла Шетарди до сих пор
не удавалось пробыть даже несколько минут с глазу на глаз с царевной Елизаветой Петровной. Всякий раз, когда он являлся к ней, чтобы засвидетельствовать
свое почтение, уже оказывался какой-нибудь непрошеный посетитель, подосланный двором, который поспевал как раз вовремя, чтобы присутствовать при их разговоре.
Елизавета Петровна, со
своей стороны,
не замедлила высказать, что она тронута тем, что король желает для нее сделать, и, руководимая живейшею признательностью, ни минуты
не замедлила бы ее высказать, взяв бы на себя честь написать его величеству, если бы соображения, которым она оказывается подчиненной,
не лишили бы ее средств к тому.
Тем скорее она поспешит вознаградить за упущенное, если дела примут счастливый оборот; ни о чем тогда
не будет заботиться сильнее, как о том, чтобы всю
свою жизнь представлять доказательства
своей благодарности королю.
В мае 1741 года Шетарди приказано было объявить графу Остерману, что он прервет всякое сношение с русским правительством, если ему
не будет дозволено представить
свои верительные грамоты самому царю.
Не получая на
свое требование категорического ответа, Шетарди прекратил дипломатические сношения с русским двором и вследствие этого потерял возможность официально посещать цесаревну Елизавету, которая еще
не решалась видеться с ним тайно.
Но маркиз
не подозревал, что в этой гондоле сидела Елизавета Петровна, спрятавшись со
своей свитой, и что, приказывая трубить в рог, она хотели обратить внимание Шетарди и вызвать его на свидание.
Наконец, в начале августа, сгорая от нетерпения, она послала к маркизу
своего камергера Воронцова, чтобы условиться с ним насчет свидания. Было решено встретиться на следующий день как бы нечаянно по дороге в Петербург. Но в самый последний момент Елизавета Петровна
не решилась выехать, зная, что за каждым шагом ее следят.
— Его величество, — говорил Шетарди, — занят изысканием средств для возведения вашего высочества на престол, и если ради этой цели он уже заставил
своих союзников, шведов, взяться за оружие, то король сумеет также ничего
не пощадить, чтобы дать мне возможность оказать вам наилучшее содействие.
Елизавета Петровна поблагодарила посланника и сообщила ему, что, надеясь, что он будет теперь ее посещать, она приняла
свои меры предосторожности, чтобы
не терпеть никаких стеснений от присутствия каких-либо лиц. Цесаревна присовокупила, что по мере того, как недовольство растет, ее партия увеличивается.
Правительница Анна Леопольдовна, ее супруг и сановники предчувствовали угрожавшую им опасность, но у них
не хватало смелости принять действительные и зрело обдуманные меры для
своей защиты. До них доходили жалобы недовольных, которые их смущали, точно так же, как безмолвие, с каким встречали их войска, когда они проходили мимо них.
Офицер был очень доволен заключительным актом этого разговора, но
не изменил из-за этого
своим привязанностям.
Этим она намекала на герцога Голштинского, сына Анны Петровны. Линар разузнал через
своих тайных агентов, что против Брауншвейгского дома более всех интригует маркиз Шетарди. Он сообщил Анне Леопольдовне обо всех происках маркиза и советовал арестовать Шетарди, если она
не решалась что-либо предпринять против Елизаветы Петровны.
Выражение лица цесаревны, ее голос свидетельствовали о чрезвычайном волнении. Маркиз видел, что она
не в состоянии далее скрывать
свои намерения и терпеливо ждать развязки. Зная непостоянство и неустойчивость Елизаветы Петровны, он понимал, что, рискнув всем в первую минуту, она могла погубить все дело минутной слабостью. Он видел, что ему необходимо поддерживать в ней мужество, и решился представить ей на вид, что если борьба будет начата, то единственным спасением может быть успех.
Елизавета Петровна, за последнее время, по совету
своих друзей,
не манкировавшая посещением дворца, была на этом приеме. Принцессы играли в карты в галерее. Возле них толпились придворные и дежурные адъютанты. Тут же были и все иностранные посланники, а между ними и маркиз де ла Шетарди.
— О Шетарди… О моем… — гордо подняла голову цесаревна и, в
свою очередь, в упор посмотрела на герцогиню. — Мне кажется, что он, как посланник, аккредитован при русском правительстве, которое, за малолетством царя, представляете вы, герцогиня, как правительница, а потому он, скорее, ваш, а
не мой.