Неточные совпадения
Она лежала на кушетке
в красном бархатном домашнем капоте, почти сплошь засыпанная
цветами.
На лебединой шее княжны блестело драгоценное ожерелье, а на изящных, точно выточенных руках, переливаясь всеми
цветами радуги, блестели драгоценные каменья
в кольцах и браслетах.
В не потерявших еще свой розовый оттенок миниатюрных ушках горели, как две капли крови, два крупных рубина серег.
В правой руке покойной был зажат лоскуток бумажки, на котором было по-французски написано лишь три слова: «Измена — смерть любви».
В тот самый день, когда фрейлина Якобина Менгден получила письмо от своей сводной сестры Станиславы, разрушившее надежды на московское гостеприимство,
в Москве, на Басманной у окна небольшого,
в пять окон, деревянного дома, окрашенного
в серый
цвет, принадлежавшего майору Ивану Осиповичу Лысенко, стоял сам хозяин и глядел на широкую улицу.
Двадцативосьмилетняя красавица, высокая ростом, стройная, прекрасно сложенная, с чудными голубыми глазами с поволокой, с прекрасными белокурыми волосами и ослепительно белым
цветом лица, чрезвычайно веселая и живая, не способная, казалось, думать о чем-то серьезном — такова была
в то время цесаревна Елизавета Петровна.
Он не замечал более этого скромного
цветка родины, распустившегося тогда во всей юности и свежести, — он вдыхал опьяняющий аромат чудной розы, выросшей под чужим небом, — все остальное исчезло, потонуло
в тумане.
День был действительно жаркий, и терраса, вся увитая вьющимися растениями и уставленная
цветами, представляла из себя
в доме самый прохладный уголок, тем более что построена была
в северной части дома. Разговор завязался. Князь, впрочем, говорил больше один.
«Это может совершиться и теперь, если только она меня любит», — промелькнуло
в уме у князя Сергея Сергеевича, и он особенно любовно посмотрел на покрасневшую, как маков
цвет, княжну Людмилу.
Через несколько минут Терентьич уже стоял перед его сиятельством. Это был древний, но еще бодрый старик, с седой как лунь бородою и такими же обстриженными
в скобку волосами на голове, но с живыми, почти юношескими глазами, не потерявшими свой серый
цвет и глядевшими прямо и честно. Еще при деде князя Сергея Сергеевича Терентьич, или, как его называли более почтительно, Степан Терентьич, служил
в казачках и прозывался Степкою.
Дверь распахнулась. Рабочие отскочили, попятились и князь, отец Николай и Терентьич, несмотря на то что последние стояли
в отдалении. Первые минуты
в раскрытую дверь беседки не было видно ничего. Из нее клубом валила пыль какого-то темно-серого
цвета. Пахнуло чем-то затхлым, спертым.
Это внимание выражалось
в посылках фруктов,
цветов и конфет «бедной сиротке», как называла государыня княжну Людмилу.
Он не отвечал сразу.
В его уме и сердце боролись два ощущения. С одной стороны, сладость предстоящих дивных минут таинственного свидания, радужным
цветом окрашивающих томительные месяцы ожидания, а с другой — боязнь скомпрометировать девушку, которую он через несколько месяцев должен будет назвать своей женой. Он понял, однако, что продолжительное молчание может обидеть молодую девушку. Первое ощущение взяло верх.
— Я тебе дам жидкость.
В день свиданья, когда ты захочешь, чтобы она была твоею, ты спрысни ею букет. Несколько капель на несколько
цветков будет достаточно.
В то время
в Петербурге не было продавцов
цветов, их надо было доставать из дворцовых оранжерей или же из оранжерей вельмож, входя
в сделку с садовниками и за дорогую цену. Граф не стоял за ценой. Он бросал громадные деньги, и вскоре будуар княжны Людмилы Васильевны стал,
в свою очередь, похож на оранжерею. Княжна действительно любила
цветы, и присылка их поклонниками светских красавиц, хотя, конечно, не
в таком количестве, была
в обычае того времени.
«Она говорит, что она привыкла к запаху
цветов, — неслась далее
в его голове мысль, — необходимо все-таки несколько увеличить дозу. Иначе на нее не произведет никакого впечатления. Цель не будет достигнута».
— Не виновны ли
в этом
цветы, которыми, как кажется, вас продолжают обильно награждать?
Княжна вынула из стоявшего вблизи букета несколько
цветков и стала жадно вдыхать
в себя их аромат.
В списке осталось только двое: граф Свиридов и князь Луговой. Если действительно присылает
цветы кто-нибудь из них, а больше присылать некому, думала княжна, значит, отношения одного из них к ней не изменились, а следовательно, ее страх обнаружения двойной игры, затеянной ею с этими двумя поклонниками, совершенно неоснователен.
Он с трудом разжал обвивавшие его шею уже похолодевшие руки, бережно уложил княжну на кушетку, положил ей на грудь букет из белых роз и, оборвав
цветы, стоявшие
в букетах и других вазах и корзинах, положительно усыпал ее ими.
— Меня к этому побудило признание самой жертвы, что она привыкла с самого малолетства к сильному запаху
цветов. Кроме того, я сознаюсь, что действовал под влиянием страсти, я был как
в тумане и только сегодня ночью окончательно пришел
в себя и понял весь ужас совершенного мною преступления.
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, // Пора тепла,
цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля, друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший
цвет.
Уж темно:
в санки он садится. // «Пади, пади!» — раздался крик; // Морозной пылью серебрится // Его бобровый воротник. // К Talon помчался: он уверен, // Что там уж ждет его Каверин. // Вошел: и пробка
в потолок, // Вина кометы брызнул ток; // Пред ним roast-beef окровавленный // И трюфли, роскошь юных лет, // Французской кухни лучший
цвет, // И Страсбурга пирог нетленный // Меж сыром лимбургским живым // И ананасом золотым.
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут был: // Язык девических мечтаний //
В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный
цвет, и вид унылый; // И
в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. // Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы
в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, //
В деревню, к бедным поселянам, //
В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим
цветам, к своим романам // И
в сумрак липовых аллей, // Туда, где он являлся ей.