Неточные совпадения
Войдя в траурную залу, он остановился и потребовал
пить. Подкрепившись питьем, подошел к гробу, но здесь упал в обморок. Когда он
был вынесен и приведен в
чувство, то подняли тело и поставили в открытой карете. За гробом тянулся длинный ряд карет, и, так как покойница
была жена генерала, то гроб провожала гвардия. Поезд отправился в Невский монастырь.
Когда ехали по улицам, на гробе лежал парчовый покров, который, впрочем, снят
был при входе в церковь. В церкви церемония прощания
была повторена еще раз, но муж, едва приведенный в
чувство после другого обморока, увезен
был домой еще прежде.
Слыша со всех сторон похвалы уму и красоте молодого короля, она действительно питала к этому монарху, которого она никогда не видела, но женой которого могла бы
быть,
чувство какой-то особенной нежности, смешанной с любопытством.
Ему удалось войти в сношение с главной квартирой шведского генерала, откуда
был прислан манифест, обнародованный Швецией, который маркиз распространил в Петербурге, чтобы навести страх на русский двор. В этом манифесте стокгольмское правительство, говоря о своих дружеских
чувствах к русской нации, объявляло о своем намерении напасть на незаконное его правительство, чтобы восстановить права законных наследников престола.
Из дальнейшего разговора с Лестоком выяснилось, что основой партии служат народ и солдаты и что лишь после того, как они начнут дело, лица с известным положением и офицеры, преданные цесаревне, в состоянии
будут выразить открыто свои
чувства.
Общее ликование, повторяем,
было в Петербурге. Да и немудрено, так как разгар национального
чувства, овладевшего русскими в описываемое нами время, дошел до своего апогея. Русские люди видели, что наверху при падении одного немца возникал другой, а дела все ухудшались. Про верховных иностранцев и их деяния в народе ходили чудовищные слухи. Народ говорил, указывая на окна дворца цесаревны...
Таким из всех
был Алексей Григорьевич Разумовский. Искренно благочестивый, он, как малоросс, принадлежал к партии автора «Камня Веры», сторонники которой
были по большей части украинцы и белорусы. Призренный в младенчестве духовенством, возросший под крылом его в рядах придворных певчих, он взирал на него с
чувством самой искренней и глубокой благодарности и
был предан всем своим честным и любящим сердцем. Власть гражданская сошлась с властью духовною.
Иван Осипович на минуту остановился. Человеку с таким щекотливым
чувством чести легче
было бы перенести пытку, чем рассказывать собственному сыну о таком деле, но выбора не
было — он должен
был говорить.
Очевидно, ему
было очень трудно уступить
чувству справедливости и дать согласие на свидание.
В это пребывание в Москве Елизавета Петровна очень серьезно заболела. У нее сделались страшные спазмы, от которых она лишилась
чувств и жизнь ее
была в опасности. Придворные страшно переполошились, но болезнь хранилась под величайшим секретом. Даже великий князь и великая княгиня узнали о ней только случайно.
— Красавица, значит, и я, — продолжала соображать со злобным
чувством Татьяна, — однако мне мечтать так не приходится, высмеют люди, коли словом и чем-нибудь о будущем хорошем заикнусь, холопка
была, холопкой и останусь.
Княжна Людмила предалась мечтам о будущем, мечтам, полным светло-розовых оттенков, подобным лучезарной летней заре. В будущем Тани проносились перед ее духовным взором темные тучи предстоящего, оскорбляя ее за последнее время до болезненности чуткое самолюбие. Полный мир и какое-то неопределенное
чувство сладкой истомы царили в душе княжны Людмилы. Завистливой злобой и жаждой отмщения
было переполнено сердце Татьяны Берестовой.
Княжна задумалась.
Будучи еще совсем маленькими девочками, они обе
были влюблены в Осипа Лысенко, и
чувство это с летами, несмотря на продолжительное отсутствие предмета детского
чувства, а
быть может, именно вследствие этого отсутствия, не изгладилось в их сердцах.
По последнему вопросу о
чувствах князя Сергея Сергеевича к княжне Людмиле разговоры повторялись почти каждый день. Деланное спокойствие Тани, с которым она
была принуждена вести эти разговоры, все более и более внутренне озлобляло ее против княжны и князя. Все чаще и чаще приходило ей на мысль его выражение: «холопская кровь» и вслед за этим слагалась мысленно же угроза: «Я тебе покажу, князь Луговой, холопскую кровь!»
Луна в это время, как нарочно, скрылась за облаками. Оба
были нервно настроены. Оба готовы
были бы с удовольствием вернуться в уютную столовую или в менее уютный кабинет, но обоих удерживал стыд сознаться друг перед другом в этом
чувстве, которое они оба называли трусостью. Они подошли уже к выходу на полянку, как вдруг луна вышла из-за скрывавшего ее облачка и ее матовые лучи пробрались на полянку и осветили открытую дверь беседки.
Там ожидало князя все же несколько успокоившее его известие. Княжну Людмилу Васильевну в одном ночном белье нашли в саду в кустах, лежавшею без
чувств. Дворовые девушки отнесли ее в ее комнату, где она
была приведена в
чувство, но вскоре снова впала в забытье.
Княжна, несмотря на то что казалась вначале бодрой, несколько раз в церкви лишалась
чувств и наконец унесена
была замертво с кладбища, так как в момент опущения гроба с телом ее матери в склеп с ней сделался истерический припадок. Князь Сергей Сергеевич, в качестве жениха молодой хозяйки, распоряжался за поминальным обедом.
— С этим я не согласна, князь. Что
будет через год, я не знаю; если вы не изменитесь в ваших
чувствах и возобновите ваше предложение, я,
быть может, приму его, но теперь я освобождаю вас от вашего слова и надеюсь, что вы освободите и меня. Я написала дяде и найти покровительство государыни могу в качестве его племянницы или даже просто в качестве княжны Полторацкой.
— Зачем?.. Поставленные тобою препятствия
будут только разжигать ее
чувство.
Будь что
будет! Переменим этот разговор.
Княгине Людмиле
были далеко не противны возбужденные ею в графе
чувства.
Чувство, которое он, еще
будучи мальчиком, питал к своей маленькой подруге, таилось в его сердце подобно искре, из которого, под горячими лучами красоты расцветшей и развившейся княжны Людмилы, быстро разгорелся огонь страсти.
Одинокий, не только бездетный, но даже не имевший близких родственников, еврей отказал по завещанию все свое состояние христианке, продававшей ему умело свои ласки, так как нельзя же
было допустить со стороны красивой польки каких-либо
чувств к безобразному жиду. Продажа
чувства именно шла умело. Станислава Феликсовна сумела до конца жизни своего любовника доставлять ему иллюзию любви и беззаветной преданности.
«Ты сама пошла к нему. Ты слушала его дьявольский шепот с
чувством злобного удовольствия. Ты испугалась только в последний момент, накануне дня, выбранного для убийства, когда отступление
было действительно невозможно, и, наконец, ты до сих пор пользуешься плодами этого преступления».
— Вы хотите сказать, что этот блеск и эта атмосфера останутся, но это не то, князь, вы,
быть может, теперь под влиянием
чувства обещаете мне не стеснять мою свободу, но на самом деле это невозможно, я сама
буду стеснять ее, сама подчинюсь моему положению замужней женщины, мне
будет казаться, что глаза мужа следят за мной, и это
будет отравлять все мои удовольствия, которым я
буду предаваться впервые, как новинке.
Это возмущало молодую девушку, а между тем она
была бессильна побороть в себе это томившее ее
чувство опасения.
Самая сильная опасность при переходе русского народа из древней истории в новую, из возраста
чувств в возраст мысли и знания, из жизни домашней, замкнутой в жизнь общественных народов — главная опасность при этом заключалась в отношении к чужим народам, опередившим в деле знания, у которых поэтому надо
было учиться.
Неточные совпадения
Нет: рано
чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою
чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все
чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Он мог бы
чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни
чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.