Неточные совпадения
Эта печать неземной, а между тем так много говорящей земному чувству красоты лежала
не только на
всей ее фигуре, но и на
всех ее движениях — пластичных, грациозных, естественных и непринужденных.
Все взоры устремились на талантливую молодую танцовщицу, и каждое движение ее
не только ловили, к нему, казалось, прислушивались.
По выражению их лиц
не трудно было заметить, что
все они, от старого до малого, готовы сейчас же пасть к грациозным ножкам молоденькой танцовщицы.
Савин сидел, как окаменелый. В приказании пристава кучеру последний раз слух Николая Герасимовича резнуло слово «участок». Затем на него напал какой-то столбняк от промелькнувшей мысли, что он арестован, что его везут как арестованного в тот самый участок, к которому он по
всему складу его жизни
не мог
не чувствовать отвращения, даже почти презрения.
Беззаветно храбрый, чуткий до щепетильности в вопросах чести и долга, с широкой русской душой и
не менее широкой русской удалью, Герасим Сергеевич, однако, рано вышел в отставку, питая с молодости страсть к сельскому хозяйству, а свою храбрость и удаль всецело вложил в охоту, которой посвящал
все свободное от хозяйственных занятий время.
Собственник нескольких громадных имений в разных губерниях, он переезжал из одного своего поместья в другое, везде оглядывая
все зорким хозяйственным взглядом и всюду являясь грозою
не только для своих старост, но и для волков, лисиц и зайцев, во множестве населявших его собственные леса.
— Что?! — при гомерическом хохоте
всего класса,
не хуже Савина знавшего «Прекрасную Елену», воскликнул учитель, быстро сошел с кафедры и вышел из класса.
Вопрос об избрании рода оружия
не мог иметь места.
Все Савины искони веков были кавалеристами.
Не то было, повторяем, каких-нибудь двадцать, двадцать пять лет тому назад, — жизнь кипела ключом, била через край и разливалась широкой волной по
всему Петербургу, юноши, со школьной скамьи уже так или иначе хлебнувшие этой одуряющей влаги, бросались сломя голову в жизненный водоворот.
Вскоре о подвигах его и его товарища юнкера Хватова, в полку было тогда
всего два юнкера, стали ходить по Петербургу целые легенды, кстати сказать, почти
не прикрашенные.
Счастливый в любви, он, согласно известному правилу,
не был счастлив в картах и то и дело проигрывал крупные куши,
все более и более влезая в неоплатные долги.
Такие неожиданные появления поставщиков-евреев в офицерских квартирах были далеко
не редкость. Им были должны
все и они зорко караулили момент застать офицера при деньгах.
Тот, на удивление
всех, даже
не попятился.
Все присутствующие,
не исключая Савина, невольно вздрогнули. У
всех, как и у него, мелькнула одновременно мысль,
не попал ли по ошибке боевой патрон вместо холостого.
Все случившееся
не могло
не дойти до командира полка,
не говоря уже о том, что Савину пришлось щедро заплатить Данилке за лечение и убытки, понесенные им во время болезни.
Осматривая работы, он убедился, что краска
не сохнет вследствие дурного ее качества. Ицка же уверял противное, утверждая, что
все уже высохло и после ухода Савина уговорил его кучера поставить для пробы серого «Визапура» в стойло.
Яша Хватов, однако,
не сдался; он немедленно взял в думе несколько извозчичьих ярлыков и, прибив их ко
всем своим экипажам, с прежним треском стал показываться на Большой Морской и на Невском в обычные часы катанья.
— Еще бы, слава о нем идет
не только по
всей России, а по
всему миру… Недаром говорит пословица: «Добрая слава лежит, а худая бежит».
Личность рассказчика
не играла тогда никакой роли для слушателя: Савину было совершенно безразлично, как относился Маслов ко
всему передаваемому им, а главное, почему он, его товарищ, выработал такие отношения к явлениям жизни, которые представлялись ему, Николаю Герасимовичу, такими заманчивыми и увлекательными.
Муки эти усугублялись еще тем, что Николай Герасимович как-то вдруг понял, что во
всей только что окончившейся беседе с Масловым, он, Савин, играл далеко
не достойную роль, что Михаил Дмитриевич смотрел на него сверху вниз, со снисходительным полусожалением, что тон, с которым он кинул ему пророчество о том, что
не пройдет и нескольких дней, как он, Савин, появится в Хватовской компании, был прямо оскорбительный.
«Я никогда еще
не любил…» — со вздохом подумал он, и
все лицо его, выразительное, красивое, подернулось вдруг дымкой грусти.
Всех почти, кого встретили они в первых рядах партера, они знали, если
не лично, то по фамилиям — это были сливки мужской половины петербургского общества, почтенные отцы семейств рядом с едва оперившимися птенцами, тщетно теребя свои верхние губы с чуть заметным пушком, заслуженные старцы рядом с людьми сомнительных профессий, блестящие гвардейские мундиры перемешивались скромными представителями армии, находившимися в Петербурге в отпуску или командировке, изящные франты сидели рядом с неотесанными провинциалами, платья которых, видимо, шил пресловутый гоголевский «портной Иванов из Парижа и Лондона»; армяне, евреи, немцы, французы, итальянцы, финны, латыши, татары и даже китайцы —
все это разноплеменное население Петербурга имело здесь своих представителей.
Француженки были
все на содержании или искали содержателей, обнаруживая при этом изумительные таланты,
не столько на сцене, сколько за кулисами, умением вскружить головы
всем, кто, так или иначе, попадал в их набеленные ручки.
Причину колоссального успеха и ежедневного полного сбора надо было искать в том, что неизбалованные петербуржцы воспринимали эротический наркоз при одном появлении на сцене полуобнаженного цинизма и им было
все равно, в каком бы диком и необузданном разгуле он
не проявлялся.
Всегда полный разных проектов и планов, Андрей Андреевич
не удерживался более месяца на службе, которую ему выхлопатывали ради жены, общей любимицы
всех ее знавших, и наконец занялся пресловутой «театральной агентурой», которая давала ему возможность кутить с артистками и их поклонниками в то время, когда его жена сидела дома на хлебе и колбасе.
Надо заметить, что в первый же лагерный сбор, по поступлении на военную службу, Хватов
не нашел в Красном Селе избы себе по вкусу, а главное конюшни лошадям и,
не задумываясь, купил землю и с изумившей
всех быстротою выстроил дачу для себя и при ней образцовую конюшню.
— Дура… Ведь ты его содержишь, а
не он, так уж и подавно молчать должен,
все жены молчат, а он у тебя как бы вроде жены.
Она была
вся на ладошке, простая, безыскусная — таких женщин приятно иметь сестрами, но
не любовницами.
Когда же это предсказание
не сбылось, когда
весь Петербург в один голос заговорил о вновь появившейся звезде балета, Марина Владиславовна, скрепя сердце, должна была признать совершившийся факт.
Чувства влюбленного
не похожи на чувства людей, находящихся в нормальном состоянии, — они
все видят в розовом цвете, надежды, их на блаженство бывает без границ.
Недаром же говорят, что
все женщины родятся аристократками, чего нельзя сказать о мужчинах, на которых родовитость накладывает особую печать — аристократа нельзя
не узнать в грязных лохмотьях в ночлежном доме, тогда как там же бывшую княжну трудно отличить от прачки, а между тем, с другой стороны, сколько прачек делались настоящими княгинями,
не по имени только, но и по манере держать себя.
Маргарита была изображена качающейся на цветочных качелях в легкой воздушной,
не прикрывающей колен юбочке, в лифе, прикрепленном на плечах маленькими бантиками, словом в костюме
не скрывающем
всех чудных очертаний ее тела. Очаровательное улыбающееся личико молоденькой танцовщицы шаловливо глядело на него.
Она моя…» Здесь меня мучит, что всякий за рубль, за полтинник может купить себе такой же портрет, и даже
все, и любоваться ими, но
не так, как я, а с более гадким чувством…
— На имя Соколова… Ага… — говорил Николай Герасимович, осматривая вексель. — Но позвольте, этот вексель и еще два таких же,
всего на сумму двенадцать тысяч рублей, два года тому назад были даны мною господину Соколову для учета… Векселя он взял и сам ко мне
не являлся… Я поехал к Гофтреппе, который приказал разыскать его… Оказалось, что этот мошенник векселя мои учел, а сам скрылся… Вот история вашего векселя и двух ему же подобных.
Немудрено, что известие о том, что молодой барчук отслужил и едет к родителям, волновало
не только домашнюю прислугу, среди которой были почти
все бывшие крепостные люди Савиных, оставшиеся после воли тоже без всяких условий найма, на основании стереотипно обращенной к барину фразы: «
не обидите», но и
всех крестьян села Серединского.
Не говоря уже об усадьбе, во
всем селе наступили часы ожидания.
Она знала его жизнь во
всех мельчайших подробностях, конечно, впрочем, ту часть ее, которую он
не скрывал от матери в письмах, начиная от любви семилетнего Коли к француженке-бонне и некоторых из петербургских похождений последнего пребывания его в этом городе.
Она понимала, что сердце молодого Савина занято, что она, бедная девушка, безвестная Зиновия Богданова,
не может быть для него той «хорошей, умной женщиной», которая должна составить его счастье, что это удел той… танцорки… — и все-таки ожидала его с каким-то
все более и более усиливающимся волнением.
В течение почти трех месяцев он
все собирался в деревню, но
не мог решиться расстаться с маленькой, уютной, казавшейся ему очаровательной, квартиркой бабушки Бекетовой, где каждый день проводил с Марго два-три часа наедине.
— Да что вы, барин, и то почитай шагом едем, — обернулся к нему,
не выдержав Селифонт, — папенька с маменькой чай заждались совсем, глаза
все с вышки проглядели…
В комнате наступила тишина, прерываемая лишь звуками всасывания чая беззубым ртом дяди Алфимыча, да по временам тяжелыми вздохами
все еще
не отдышавшегося Мардарьева. Познакомим этим временем с последним поближе дорогого читателя.
Армия «комиссионеров»
не редела от этих потерь, новые члены прибывали в усиленной пропорции —
все слои столичного общества выбрасывали в нее своих так или иначе свихнувшихся представителей: и уволенный без права поступления на службу чиновник, и выключенный из духовного причетник, и выгнанный из полка офицер, разорившийся помещик, сбившийся с настоящей дороги дворянин, порой даже титулованный —
все, что делалось подонками столицы, —
все они были «комиссионерами».
— Ничего
не значит… Прознал он вексель-то у него какой, может его за тысчонку, а то и меньше учел… Видит, дело дрянь, денежки
все рано пропадают, дай, думает, потешу дурака… Тебе и отдал… А ты меня хотел подвести… но только меня трудновато… Нюх есть… ой, какой нюх… Векселя-то эти на ощупь оцениваю… по запаху цену назначу… Хе, хе, хе… — раскатился старик довольным смехом.
— Чудак человек, ведь какой документ, да и какой человек… У иного человека и шиворота-то нет, ухватит он его и подумает, а другой, так
весь один шиворот, толкай
не хочу… Так-то…
— Вы
все шутите. А мне
не до шуток, — обиженно произнес Мардарьев.
«Корчит из себя, старый черт, будто ему и впрямь совсем этого векселя
не надо, а спрашивает
все же, цел ли
весь?..» — продолжал думать Вадим Григорьевич, уже шагая по Слоновой улице.
Это были
все лица, далеко
не гармонировавшие с публикой описанного нами низка трактира: два каких-то солидных господина, офицер и даже порядочно одетая
не старая дама под густой вуалью.
Колесин
не стеснялся в деньгах, слыл даже за очень богатого человека, служил когда-то в одном из блестящих гвардейских полков и носил древнюю дворянскую фамилию — вот
все, что надо было петербургскому свету, чтобы раскрыть двери своих гостиных Аркадию Александровичу.
Поговаривали, впрочем, что у Колесина, на вечерах редко можно выиграть. Выигрывали
все какие-то неизвестные личности,
не принадлежащие к свету, приезжие помещики, адвокаты…
Увоз первой из родительского дома Савиным, укрывшим свою «невесту», как называли уже Гранпа в театральных кружках под покров ее бабушки, произвел, конечно, переполох в ее семье, но отец Маргариты побаивался Нины Александровны и предпринимать что-нибудь против старушки, несмотря на настояния своей сожительницы,
не решался, даже ездить к Нине Александровне он
не смел, так как старушка
все равно
не приняла бы его, прозевавшего и погубившего, как она выражалась, ее дочь — мать Маргариты.