Неточные совпадения
—
Чего тут думать, и думать нечего, когда явственно… Не доведут
вас книги до добра… А еще в военную службу норовите… На
что военному книги? Военному артикул надобен… Собрали бы дворовых мальчишек,
да с ними бы занимались.
— Верить не хочу, Авраам Петрович, чтобы
вы по дружбе вашей к Василию Ивановичу желали гибели его сыну… Не перечить его хотенью!
Да мало ли
что дитя иное хочет… Иной вот на крышу норовит влезть, так, по-вашему, и пускать… Пошутили
вы со старым другом, а он, видно, всерьез принял…
—
Что со мной, батюшка, Александр Васильевич,
что со мной,
вы спрашиваете?..
Да то,
чего я не пожелаю и злому врагу.
— Обняли… обидели, — наконец начала она, и в ее голосе дрожали слезы. — Милый, желанный, Александр Васильевич, может, и жизнь свою отдать готова, чтобы
вы обняли меня
да расцеловали, только поняла я вдруг тогда,
что не след
вам до меня дотрагиваться…
что я нестоящая, пропащая.
— Он не поедет.
Да о
чем речь, княжна? Разве
вы так на самом деле не хотите, чтобы князь женился?
—
Да…
да… — заторопилась согласиться княжна. — То есть, лучше сказать, буду действовать я, но помните,
что вы мне сказали: «Пусть он лучше умрет».
—
Да, с
вами. И даже не от себя лично, несмотря на то
что я принимаю в
вас чистосердечное участие.
— Так вот
что, милая Поля, если ты доставишь мне записки, которые лежат у тебя в ящичке, то я тебя куплю у князя, для меня он это сделает,
да и княжна, конечно, согласится уступить мне тебя, выдам замуж за Михайлу и отпущу обоих на волю. В приданое тебе я дам пять тысяч рублей,
вы можете заняться торговлей.
— Не за
что, не за
что! — закричал он. — Я
вас люблю, маменька; прямо, по-солдатски, говорю: люблю. Я солдат прямик, не двуличка, где мысли, тут и язык! Смотрите же, маменька, — прибавил он, прищуриваясь и грозя пальцем, — чтобы не был у
вас за ужином голодным; я русский солдат, люблю щи
да кашу.
После кинбурнской победы, оправившись от ран, он пишет: «Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку Софью Ивановну, или она тебе выдерет уши и посадит на сухарики с водицей… У нас драки были сильнее,
чем вы деретесь за волосы, а от пули дырочка,
да подо мною лошади мордочку отстрелили, насилу часов через восемь отпустили с театра в камеру… Как же весело на Черном море, на Лимане: везде поют лебеди, утки, кулики, по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерляди, осетры — пропасть».
—
Да вы сами поэт… — заметил Державин, намекая на то,
что Александр Васильевич писал стихи.
Крайность моя принудила беспокоить
вас моею просьбою; тридцать лет я ничем
вас не беспокоила, воспитывая нашего сына в страхе Божием, внушала ему почтение, повиновение, послушание, привязанность и все сердечные чувства, которыми он обязан родителям, надеясь,
что Бог столь милосерд, преклонить ваше к добру расположенное сердце к вашему рождению; видя детей,
да и детей ваших, вспомните и несчастную их мать, в каком она недостатке, получая в разные годы и разную малую пенсию, воспитывала сына, вошла в долги до 22 000 рублей, о которых прошу сделать милость заплатить.
Прознал я,
что вы в своем именье проживаете, рвался идти,
да сдерживался, потом решил,
да слух прошел,
что вы в Петербург к царю поехали.
—
Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.