Неточные совпадения
— Вы скоры на приговор, мой молодой друг, это не совсем
так. Успех дается лишь
тому, кто его заработал. Фортуна не даром изображается женщиной. За ней надо уметь ухаживать и ухаживать настойчиво и серьезно. Это не кисейная барышня, которую можно увлечь потоком громких фраз, и не светская львица, падкая на мимолетные интрижки. Нет, это серьезная барыня, которая дарит свою благосклонность только серьезным людям.
Карнеев учился с ним в одной гимназии, но был старше его года на четыре,
так что в
то время, когда Николай Леопольдович перешел в четвертый класс, Карнеев кончил курс первым учеником с золотой медалью и был награжден на акте массою книг, купленных по подписке учителями гимназии.
— Какой вздор, я ему объяснил,
так как перед
тем, как просить у меня денег, он спрашивал, нет ли ему подходящего урока на лето, и он согласился со мной, что порядочный человек не примет
такого места.
— Еще бы ему не согласиться с вами, да еще перед
тем, как попытаться сделать у вас заем, а я
так думаю, что он был бы самый подходящий учитель для княгини Шестовой и с удовольствием воспользовался бы нашей рекомендацией, засмеялся Иван Павлович.
Одиннадцатилетний князек Владимир, зимой учившийся в Москве (князь и княгиня безвыездно жили в усадьбе, причем последняя, и
то в последние годы, изредка выезжала в губернский город и еще реже в Москву), а летом отданный на попечение дядьки и приглашаемого студента, завтракал в два часа, обедал со всеми и не ужинал,
так как в одиннадцать часов ложился спать.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету
такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь к ближним и
тому подобное, а между
тем, с другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует своего удовлетворения, и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
Это происходило от
того, что младшая, Лида, потерявшая мать в момент рождения, естественно вызывала более забот о себе и более нежности к себе со стороны овдовевшего князя Дмитрия Павловича, безумно любившего
так безвременно утраченную им жену.
Лида, похожая на него, была в его уме лучшим доказательством
того, что покойница любила его —
так, по крайней мере, казалось неутешному вдовцу. Маргарита же, похожая на мать, вызывала в нем горькое воспоминание об утрате.
— Я, собственно говоря, в это время обедаю, а когда вы будете обедать,
то я уже ужинаю, потому в восемь часов вместе с курами ложусь спать… За
то встаю в пять часов утра, а иногда и раньше. В деревне
так и следует, а вот моя любезная супруга… вы, кажется, с ней знакомы? — вопросительно взглянул князь на Николая Леопольдовича.
— Ты это, конечно, шутишь, а вот я
так серьезно недоволен тобой и даже перед появлением ко мне Стеши с письмом думал о
том, когда мне удастся тебе это высказать.
— А
тем, что ты слишком выдаешь себя,
так странно глядишь на меня, когда я подойду и заговорю с княжной. Это
так легко заметить. Заметит она, заметят гости, заметит, наконец, сам князь. Я не хочу подвергаться скандалам, бывшим с прежними учителями. Подобная перспектива мне далеко не привлекательна.
— Именно какое дело? — продолжал он. Если ты думаешь, что в наших отношениях не играет роль с моей стороны никакое чувство, если ты полагаешь, что мизерною подачкою в Москву ты купила меня,
то поздравляю тебя с
такою победою, а себя с
таким твоим лестным мнением о моей особе.
За эту мысль княжна, по окончании пансионского курса, став в ряды невест-бесприданниц,
так как рассчетливый дядя, не любивший фантазерку-племянницу, видимо, не торопился прийти на помощь в устройстве ее судьбы, ухватилась, как утопающий за соломинку и, упросив отца высылать ей рублей пятьдесят в месяц, на что
тот согласился, укатила сперва в Москву, а затем и в Петербург на курсы.
В
таком страшном состоянии душевной и телесной борьбы, дошедшей до своего апогея, выехала она со своим двоюродным братом из Москвы, куда приехала по вызову Зинаиды Павловны, в Шестово, в
то лето, когда в нем, в качестве учителя князя Владимира, должен был появиться Николай Леопольдович Гиршфельд.
Она тоже заблудилась и решилась следовать за Гиршфельдо,
тем более, что он становился на нее необходимым, порой
так, что она чувствовала, что готова полюбить его.
— А, между
тем, это
так понятно.
— Не это еще не все, нам необходимо, чтобы князь умер как можно скорее, чтобы умер он без завещания,
так как кроме
того, что из его состояния двести тысяч идут от нас твоей сестре, а она с
таким приданым не засидится, и эти деньги, с момента ее замужества, пропадут для нас навсегда, сама княгиня по завещанию является очень ограниченною в своих правах на громадное состояние князя, а я желал бы, чтобы эти права ее были бы обширнее,
так как, имею на нее влияние.
Тем временем Николай Леопольдович подошел к окну, противоположному двери, распахнул его,
так как воздух в номере показался ему спертым.
— Очень, очень, повторяю, приятно мне вас видеть у себя. Заочно я уже давно знаком с вами,
так как брат Александр в каждом письме упоминает о вас, расхваливая вас, как человека и как воспитателя и руководителя его сына… — обратился князь Дмитрий к Николаю Леопольдовичу.
Тот, сделав сконфуженный вид, поклонился.
— Нет, я ничего,
так! — улыбнулся
тот.
— То-то
так! Нет, вы послушайте, я вам про моего Артура расскажу, диву дадитесь, благоговение почувствуете, зря хвалить не буду — не продавать. Не продажный он у меня. Генерал Куролесов полторы тысячи за него давал. За пятнадцать тысяч говорю, ваше превосходительство, не отдам. Так-то.
— Года два
тому назад с Артуром у меня случай был,
так случай, кабы мне кто рассказал, не поверил бы, ей-ей, не поверил.
Шатов накануне
того дня, когда Гиршфельд приехал в Т., сделал предложение княжне Лидии Дмитриевне и получил согласие как ее,
так и ее отца.
— Прощаю, прощаю. Возьмите ее от меня, пожалуйста, совсем, а
то она мне все пальто слезами испортит, только чур, чтобы в жизни ее с вами были только
такие слезы — слезы радости.
Представление о
такой окончательной расплате покоится на прирожденной в человеческом разуме идеи возмездия. Оно появляется рано или поздно у всех без изъятия, несмотря на глубокое убеждение иных в безотрадной «нирванне». Биографии величайших атеистов дают
тому разительные примеры.
Он привел ее в гостиную и усадил на
то самое кресло, с которого
так недавно, только третьего дня, она убежала к отцу сообщить ему о первом ее шаге в новую полную жизнь, о решимости исполнить первый долг женщины — стать любящею женою, а теперь в соседней комнате этот ее отец и друг, благословивший ее на этот акт, отдавал последний долг в своей оканчивающейся жизни.
—
Так точно, ваше сиятельство! — подал
тот ей запечатанный конверт.
— Может быть князь и в самом деле ушел,
так я поеду одна, а
то еще опоздаю, — заметила княжна и села в коляску.
— Да я со вчерашнего вечера раз двадцать изо всех сил колотил… — заметил
тот, но все-таки принялся стучать.
Доктор Голь при допросе подтвердил показания Якова относительно количества капель прописанного им лекарства и
того обстоятельства, что он действительно говорил, чтобы он был осторожнее,
так как это лекарство — яд.
— А в
том, что князь отравлен, конечно домашними,
так как посторонних в доме не было, разве есть логика? У кого какие мотивы могли бы быть для этого? — спросил Карамышев.
— Что ты без толку брешешь, — остановил его другой, — долго-ль
так невинного человека погубить. Со злости тогда, что красоту его испортили, сболтнул, а
то статочное ли дело на убийство решиться. В уме ли ты, парень. Смотри сам под ответ не попади. Следственник его уже допрашивал, он сам говорил, что все дотошно показал. Уйди от греха.
— Скажите, свидетель, — начал
тот, — кто полчаса
тому назад говорил у вас на кухне, что не дело-ли это Якова Петровича,
так как он грозился когда-то?
Гиршфельд улучшил минуту и сообщил княжне Маргарите Дмитриевне, застав ее на задней террасе одну, что
так князь не признан самоубийцей,
то завещание его действительно, и показал ей похищенное им письмо с резолюцией князя.
— Я не желаю компрометировать ни тебя, ни себя, — заметил он ей, — не все поймут
то горячее чувство, которое я питаю к тебе, а догадавшись о нашей связи, могут истолковать ее в дурную сторону для тебя и особенно для меня. Люди злы, а нам с ними жить. Мне даже делать между ними карьеру. Если ты любишь меня,
то наша связь останется по-прежнему тайной. Поверь мне, что это даже пикантнее. При настоящей полной моей и твоей свободе тайна ни чуть ни стеснительна. Мы над нею господа.
Так ли, моя дорогая?
Места, отведенные для подсудимых и присяжных заседателей, были пусты,
так как и
те, и другие были отведены судебными приставами в их помещения. Судьи удалились в кабинет.
С присутствующими, при этом разговоре, случилось
то, что обыкновенно бывает с рассматривающими загадочные картинки. Стоит только указать, в чем заключается секрет, как он
так и бросается в глаза. Через несколько минут, уже вся зала говорила об этом курьезном открытии. К вечеру вся Москва.
— Неужели, — спросил, между
тем, редактор у Московского Демосфена, — все поверенные гражданских истцов будут говорить речи, ведь
таким образом и процесс не окончится до вечности?
— Все
таки вопрос о
том, что по Москве ходит упорный слух, что он находится у них обеих на содержании, возбуждался недавно в совете, при принятии его в присяжные поверенные.
Равнодушие Шатрова,
так беспокоившее княжну Маргариту Дмитриевну, было, между
тем, напускное.
Чтобы быть справедливыми, надо заметить, что мысль о
том, что подобное открытие может убить ее младшую сестру, не приходила в голову княжне Маргарите. Быть может, она и не решилась бы на
такую страшную игру, или же со стороны Николая Леопольдовича потребовалось бы более усилий склонить ее на
такое преступление.
Она не могла сказать, чтобы она заметила между ними что либо
такое, что могло бы окончательно убедить ее в справедливости этого страшного вывода, но
те мелкие подробности их отношений, которые теперь не только не ускользали от ее внимания, но даже восстали перед ней в более резких, выпуклых чертах, доводили ее почти до полного уразумения горькой действительности.
Иван Павлович следил за ней тревожным взглядом. Он один из окружающих ее понимал страшную опасность, в которой она находится, видел быстрое развитие ее внутренних, нравственных страданий, в
таких резких формах отражающихся на ее и без
того слабом организме. Он чуял приближающуюся беду и оставался бессильным, немым зрителем угасающей юной, дорогой для него жизни.
— Что
такое с Лидой? — спросил княжну Маргариту Дмитриевну Шатов. — Она несомненно больна, а между
тем уверяет, что чувствует себя совершенно здоровой, избегает разговоров со мной о ее болезни, рано стала ложиться, видимо слабеет день ото дня, а между
тем упрямо молчит на все расспросы.
В
тот же день она объявила Лиде, что ей несколько дней следует посидеть дома,
так как она хотя и скрывает, но Антон Михайлович решил, что она больна от простуды.
Я понял, что есть другая, высшая любовь — любовь к Богу, который есть Сам любовь, как говорит Апостол, и эта любовь, если не вытеснила из моего сердца
ту, все-таки греховную любовь, — я говорю откровенно, —
то очистила ее от всего земного и я чувствую, что эта новая, высшая, переполнившая мое сердце любовь способна поглотить первую и в ней одной я найду успокоение моей измученной душе.
— По миновании законных сроков, — отвечал
тот, — но почему тебя это
так интересует, разве ты в чем-нибудь отказываешь теперь?
— Нет, благодарю тебя, я занимаю теперь в обществе
то место, которого желала достигнуть и которое вполне соответствует как моему рождению,
так и образованию, но я думала, что мне на эти деньги можно будет съездить за границу. Ты знаешь, что путешествие — моя давняя мечта.
— Вот как! То-то ты с некоторых пор стала
такая недотрога. Ну, что ж, с Богом, благословляю и разрешаю. За кого?
С
того памятного вечера, когда княжна Маргарита умышленно, в присутствии покойной сестры, сказала Шатову «ты» — это «ты»
так и осталось при их беседах с глазу на глаз.