Неточные совпадения
— Но как вступить на это широкое поприще без
денег? Необходима квартира, изящная обстановка. Без этого не вотрешь очков доверителю, без этого нельзя сказать ему с апломбом: «Не твой рубль, а мой рубль», — и положить этот чужой рубль в
свой карман на законном основании.
Этот последний тратил на нее безумные
деньги, почти весь доход с громадных наследственных капиталов, словом, великодушно предлагал
свое сердце и кошелек, но благоразумно воздерживался от предложения
своей руки, на что в начале она сильно рассчитывала.
— Значит, на вашу долю придется пятнадцать. Разве это
деньги? Мы с вами еще не жили, нам хочется жить. На сколько нам их хватит? А между тем, жизнь манит
своими соблазнами. Ими пользуются другие под нашим носом. Почему же не мы?
Деньги эти пройдут быстро, наступит безденежье, и картина окажется верна.
— Не это еще не все, нам необходимо, чтобы князь умер как можно скорее, чтобы умер он без завещания, так как кроме того, что из его состояния двести тысяч идут от нас твоей сестре, а она с таким приданым не засидится, и эти
деньги, с момента ее замужества, пропадут для нас навсегда, сама княгиня по завещанию является очень ограниченною в
своих правах на громадное состояние князя, а я желал бы, чтобы эти права ее были бы обширнее, так как, имею на нее влияние.
«Они, эти люди, не доросшие до понимания значения
денег, будут счастливы и в скромной, нажитой трудом обстановке —
своим мещанским счастьем».
— Ты — да, но я не хочу считать моими твои
деньги — это испортило бы всю иллюзию нашей любви. В денежных, всегда щекотливых, вопросах я очень щепетилен. Ты знаешь русскую пословицу: «дружба дружбой, а
деньгам счет». Вот почему я беру с тебя всегда расписки в получении от меня сумм — аккуратность прежде всего… — поцеловал ее в
свою очередь Николай Леопольдович.
— Это одна из жертв Гиршфельда, — заключил
свой рассказ Карнеев, — я не могу этого доказать, но я чувствую. Ему понадобилась не она, а ее
деньги, которые должны перейти к ее сестре, а та в его руках. Он погубит и другую, погубит и Антона, я старался раскрыть ему глаза, но безуспешно; я достиг лишь того, что потерял в нем друга, теперь теряю существо, которое для меня более чем друг. Я один, совсем один. Знаете ли вы, что значит быть одному? Я чужд миру и мир чужд мне.
Хотя княгиня давала ему очень небольшие карманные
деньги, но его главным тароватым казначеем был Гиршфельд, а потому юный князь всегда имел в
своем распоряжении, сравнительно с другими
своими товарищами, довольно крупные суммы, которые и тратил с княжескою щедростью.
Княгиню Зинаиду Павловну такой исход этого дела страшно поразил, так как она, несмотря на то, Гиршфельд, как мы видели, объявил ей прямо, что
деньги потеряны безвозвратно, все-таки надеялась. Благодаря отчасти этой надежде, она подарила княжне Маргарите пятьдесят тысяч рублей и обещала после
своей смерти отказать ей полтораста, когда та, узнав как бы случайно о потере ею всего ее состояния, подняла крик, что будет жаловаться на Гиршфельда и сотрет его с лица земли.
Николай Леопольдович, по наущению которого княжна и продела всю эту историю, бледный, убитый умолял княгиню спасти его, вступив с «шальной княжной», как он называл Маргариту Дмитриевну, в какой-нибудь компромисс. Княгиня, жалея
своего любимца, согласилась. Эти
деньги, конечно, перешли в безотчетное распоряжение Гиршфельда.
В городе нашлось даже много сторонников пущенной под сурдинкой Николаем Леопольдовичем мысли, что княжна отравила
свою тетку с согласия последней, потому что они и в Москве так мотали вверенные княгине, как опекунше,
деньги сына, что он, Гиршфельд, принужден был отказаться от чести быть их поверенным. Не желая попасть на скамью подсудимых за растрату, княгиня упросила княжну дать ей яду. Как ни нелепо было это предположение, но неудовлетворенное любопытство многих обывателей начало допускать и его.
Купцы, кроме того, надеялись, что «живоглот» — под этим прозвищем был известен среди них Николай Ильич, — пощадит в
своей газете подписчиков, в чем, впрочем, жестоко ошиблись, и несмотря на то, что увидали
свою ошибку с первых ее номеров, нарасхват читали ее не давая зарока и на будущее время вносить за нее
деньги.
Такое участие приносило, кроме удовольствия видеть
свой кумир на сцене, и известную выгоду устроителям, так как билеты на спектакли любителей, или как их прозвали «губителей», в описываемое время, при существовании монополий казенных театров, считались бесплатными и должны были продаваться под сурдинку, среди знакомых, причем всучивались имевшим неосторожность познакомиться хотя мимоходом с «любителем», что называется, наступая на горло, Гаринова же обыкновенно распродавала их массу, много отдавала даром, платя из
своего кармана и, кроме того, никогда не отказывала в
деньгах для устройства спектакля.
Флегонт Никитич повествовал о том, как, года за два до
своего отъезда из Сибири, он составлял на пароходе «Коссаговский», во время остановки его у Нарыма, акт о самоубийстве ехавшего на службу иркутского городового врача, Антона Михайловича Шатова, оставившего после себя записку, что он завещает все находившееся при нем имущество и
деньги тому полицейскому офицеру, который будет составлять акт о его самоубийстве, причем просить его похлопотать, чтобы его похоронили рядом с той арестанткой, которая только что умерла на барже.
Гиршфельд, получив подобное письмо
своего доверителя, сперва положительно ошалел и решил ехать в Петербург, чтобы отговорить князя передавать жене такую уйму
денег, которые, естественно, переходя в семью Гариных, ускользали из его загребистых лап, как поверенного, но размыслив, он тотчас сообразил, что с тестем Владимира, князем Василием Гариным шутки плохи, и через дней, произведя несколько денежных комбинаций, устроил требуемый перевод, поживившись в этом деле и для себя весьма солидным кушем.
Раза по два в месяц являлся он в Москву, подносил подарки, устраивал пикники, тратя на все это безумные куши, Бог весть где и на каких условиях, добываемых им
денег, и сам
своими собственными руками рыл ту пропасть, в которую мстительная женщина готовилась хладнокровно столкнуть его.
За последнее время князь и она даже задумали женить сына на дочери одного железнодорожного и банкового скороспело-сановного туза — некрасивой, уже немолодой девушке, разборчивой невесте, которая оказалась не прочь за миллион чистыми
деньгами купить себе в мужья русского князя и княжеским титулом прикрыть
свое происхождение из города Шклова.
— Видите ли вы, уважаемый Николай Леопольдович, хотелось бы этот домик в собственность приобрести, заложен он, так не желательно бы было с кредитным обществом возиться, чистенький приобрести хотелось бы. Типографию бы
свою завести, оно выгоднее, а то не весть сколько
денег лишних переплачиваешь…
Хотя Гиршфельд принял ведение его на
свой счет, но
денег для предстоявших расходов у него не было, так как оставшихся крох Шестовского наследства едва хватало для жизни самого Гиршфельда и продолжавшихся безумных трат князя Владимира, которым Николай Леопольдович все еще боялся положить предел.
— Уж как я рада, как я рада, Николай Леопольдович, что мой-то пить меньше стал, и все больше дома, а то я страсть боялась. Теперь, когда дело наше в ход пошло, ведь он с пьяну за рюмку водки готов продать его, векселей надавать, а теперь векселя-то его чай
денег стоят, — высказала Надежда Петровна Гиршфельду
свои задушевные мысли при одном из его посещений Луганского.
Сообразив, впрочем, что и это лучше, чем ничего, барон деятельно принялся за исполнение
своих опекунских обязанностей, не оставляя надежды получить с Князева и Гиршфельда отчет и остальные
деньги.
Князь, наученный и успокоенный Гиршфельдом, не прекращавшим выдачу ему
денег, только улыбнулся и даже, не особенно любезно обошелся с
своим новым опекуном.
Князев, с
своей стороны, уведомил Николай Леопольдовича, что Луганский сильно соскучился в неприютной усадьбе, то и дело ездит в г. К-у, где пьянствует в кабаках и трактирах, разбрасывает векселя, так как высылаемых ему Гиршфельдом
денег не хватает, и даже извозчику, с которым постоянно ездит в город, выдал вексель в пять тысяч рублей. Личное присутствие там Гиршфельда являлось, по его мнению, необходимым. Николай Леопольдович разделил это мнение.
Оставив Князеву и Луганскому
деньги на расходы, Гиршфельд покатил в Москву, где по его распоряжению ждали его жена, Арефьев и Неведомый. Туда же, к этому же времени, должен был прибыть Егор Анатольевич Винтер и поверенный Антонины Луганской Карл Карлович Обермейер. Слабоумный Василий Васильевич проводил
своего «благодетеля» всевозможными благословениями и пожеланиями.
— Это ничего не значит, — толковал Агнессе Михайловне князь, — сам Арефьев мне сказал, что на предварительном следствии свидетели имеют право сколько раз им угодно изменять
свои показания, а там мы посмотрим. Отчего же нам не пользоваться нашим правом и не получать за это
деньги.
Когда собственные
деньги князя иссякли и наступила почти нищета, он без церемонии принялся за
деньги бедняков и затратил из сумм общества на
свои надобности около тысячи рублей, но к счастью во время был остановлен.
Агнесса Михайловна, полуубежденная доводами Владимира, соблазненная возможностью получать
деньги с двух мест и таким образом быть сравнительно обеспеченной, все-таки совершала
свои визиты к судебному следователю и давала показания, продиктованные ей бароном, со страхом и трепетом. Ее в особенности пугало то обстоятельство, что Николай Леопольдович рано или поздно узнает их двойную игру и тогда прощай обещанные ей десять тысяч, на которые у нее даже была бумага — нечто в роде промесса.
Даже верного поклонника
своей сожительницы, ежедневно посещавшего ее и ссужавшего нередко отнимаемыми им у собственной семьи рублевками, Владимира Васильевича Охотникова, не пощадил князь в
своей погоне за
деньгами.
Утром этого же дня он передал Стефании Павловне все
деньги и билеты, и она, по его приказанию, отвезла их в банкирскую контору еврея Янкеля Аароновича Цангера на Невском проспекте и положила их на хранение на
свое имя.
— Зачем это? — спросила Стефания Павловна, когда муж отдал ей приказание отвезти
деньги и взять квитанцию на
свое имя.
Она поехала все-таки встревоженная и, решив отдать Цангеру на сохранение и
свои, и детские
деньги, захватила и их.
Николай Леопольдович похудел, как-то осунулся, даже поседел немного, словом изменился физически, нравственно же, видимо, был бодр. Он был почти весел. Было ли это в силу того, что он уже свыкся с
своим положением, привык к мысли об ожидающей его перемене жизни, надеялся ли, как его окружающие, или же был уверен, что с
деньгами он не пропадет, даже превратившись коловратностью судьбы в архангельского мещанина. Вероятнее всего, что его укрепляла последняя мысль.