Неточные совпадения
Надо суметь ему понравиться,
отвести ему глаза,
не выказывая своим поведением и недовольства княгини.
—
Не финтите, меня, старика,
провести трудно. Все и всех насквозь вижу. Защемила черноокая молодое сердчишко. Ну, да ничего, поферлакурьте от скуки, поболтайте. Она и сама, чай, рада. Охотница разводить бобы о высоких материях.
— А можете и
не ездить, такая же будете, — вышел в это время из кабинета князь, находившийся с самого раннего утра в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или, как они теперь называются, курсисток дорогих лошадей гонять.
Заведите своих да и катайтесь сколько угодно.
Зная, что сегодня утром Николай Леопольдович уехал и должен вернуться лишь послезавтра, она накануне еще решила, что
проведет эти дни за работой и таким образом
не заметит двух дней горькой, как она почувствовала, для нее разлуки.
— Оставьте его, пусть спит, теперь все равно нельзя ехать, завтра утром передадите ему это письмо, может поехать с княжной Маргаритой Дмитриевной. Меня
не будить. Доложите князю, что я приеду прямо на похороны. Велите заложить тройку рыжих. Пусть
отвезут князя и княжну и подождут на станции Николая Леопольдовича… — подала княгиня Якову письмо Шатова.
Гиршфельд
не ограничился одной своей квартирой и нанял другое помещение на бойкой торговой улице, где
завел контору и принимал в известные часы. Обстановка конторы также была роскошна. Кроме того, как повествовали некоторые московские всезнайки. Николай Леопольдович был настоящим владельцем скромного Кабинета справок и совещаний, существовавшего в Москве под фирмою отставного полковника Андрея Матвеевича Вурцеля, большого пройдохи, служившего когда-то в штате московской полиции.
Любовь к Шатову по-прежнему жила в сердце молодой девушки и перспектива брака с ним по истечение года траура была светлой точкой на горизонте ее
не особенно веселой жизни. Расходясь во вкусах с сестрой и теткой, она жила среди них одинокой.
Отводила она душу лишь в беседе с Антоном Михайловичем, бывшим, по праву жениха, ежедневно, и с его другом Карнеевым, часто навещавшим половину княжен.
Это, однако,
не помешало друзьям видеться часто и
проводить в беседе долгие осенние вечера.
—
Не совсем так, — заметил Николай Леопольдович, — и я
не вижу причин для трагических возгласов. Она всегда была болезненной девушкой, смерть отца и дяди уже надломили ее, и чахотка начала развиваться: рано или поздно она должна была
свести ее в преждевременную могилу, так
не лучше ли, что это случится теперь, а
не тогда, когда она была бы госпожою Шатовой, и двести тысяч, которых вы теперь единственная наследница, были бы в чужих руках.
У матери он бывал лишь по праздникам и то
не на долго,
проводя свое время с товарищами в далеко
не детских удовольствиях.
Николай Леопольдович поставил себя с молодым князем на дружескую ногу, выслушивал с интересом его похождения, пикантные анекдоты,
заводил сам разговор на те или другие игривые темы, извращая еще более уже и так испорченное воображение юноши,
не сдерживая его, но, напротив, толкая вперед по скользкому пути кутежа и разврата, иногда даже и сам принимая в этих княжеских кутежах благосклонное участие.
От юности своей любил Николай Ильич
водить компанию с ученою молодежью и эта-то ученая молодежь; — студенты, сообщившие некоторый лоск и даже некоторую долю знаний любознательному сыну народа, помогли ему выпустить в трубу его скромное заведение, где им был открыт широкий кредит, который они, само собою разумеется,
не оправдали.
Незаметно прошел месяц. Были последние числа марта. Княгиня объявила Гиршфельду, что контракт на дачу в Петровском парке возобновлять
не надо, так как она решила
провести это лето в Шестове.
Уже две ночи
провела Маргарита Дмитриевна в этой камере, но до сих пор еще
не могла совершенно прийти в себя.
Вызванный к следователю, Николай Леопольдович объяснил, что по делу об отравлении князя Александра Павловича он ничего
не знает, так как, если припомнит и сам г. следователь, он был во время совершения княжной преступления в Т., где
провел два дня, и прибыл в Шестово, когда князь уже лежал мертвый в кабинете. Относительно отравления княгини он также
не может показать ничего, так как приехал из Москвы вечером, когда она уже лежала на столе.
Проводив накануне сына за границу, удалив его от опасности, оградив от неизбежного, по ее мнению, падения и позора, словом — исполнив долг матери, княгиня поехала к обедне, дабы сосредоточиться в молитве и достигнуть забвения происшедшего и найти силы для хладнокровного, беспристрастного осуждения виновной; но в благоговейной обстановке храма ее
не покидало воспоминание ряда безобразных картин пережитого.
Наконец, эта «неопределенного звания особа» прибыла. Александру Яковлевну
провели в апартаменты княгини, но она скромно выбрала себе комнату рядом с будуаром княгини, где когда-то помещалась Стеша. Этот выбор навел было на Митрофана сомнение,
не прислуга ли? Но внешний вид прибывшей, ее костюмы, манеры — утверждали противное и успокаивали его.
Это была правда; но увы, владелица чудодейственного «бабьего хвоста» обладала одним недостатком: она
не знала арифметики. Несмотря на ежедневные полные сборы, расходы были так велики, состав труппы так громаден, оклады такие баснословные, что
не только нельзя было думать о барышах, —
не для них и начала она дело, — но надо было постоянно принимать средства, как
свести концы с концами. Денег
не было, и Львенко нуждалась постоянно. Об этом знал Гиршфельд, и на это рассчитывал.
Наконец, наступил вечер спектакля, в котором она должна была появиться в первый раз на сцене кружка. Она выступила в «Дикарке». Театр был набит битком. При появлении ее на сцене, раздался довольно бестактный гром рукоплесканий. Это ее отчасти смутило, но она вскоре овладела собой и
провела не раз уже игранную ее роль более, чем гладко. В некоторых сценах она подкупала зрителей-мужчин реальностью исполнения.
Знакомые, состоявшие большею частью из молодых людей, охотно ссужали время от времени радушную маменьку трех молоденьких дочек небольшими субсидиями,
не желая терять знакомства в доме, где они
проводили очень весело время. По наружности это была среднего роста весьма почтенная старушка, с претензиями на аристократические манеры и тонкость обращения. Дети
не приносили ей много радостей.
Гиршфельд, умевший различать людей, с год уж как пригрел его, поставил на приличную ногу,
отвел ему комнату в своем доме и даже платил жалованье, хотя
не давал ему почти никакого занятия, кроме редкой переписки бумаг.
Гиршфельд закрыл лицо руками и горько заплакал, заплакал чуть ли
не в первый раз в жизни. Слезы облегчили его. Он тряхнул головой, успокоился и, казалось, примирился с совершившимся фактом. Спрятав письмо и заметку в бумажник, он почти спокойно принялся за чтение остальной корреспонденции. Окончив это занятие, он позвонил и приказал лакею приготовить чемодан к курьерскому поезду Николаевской железной дороги,
отвезти его на вокзал и купить билет. На другой день утром он уже был в Москве.
— Видите ли вы, уважаемый Николай Леопольдович, хотелось бы этот домик в собственность приобрести, заложен он, так
не желательно бы было с кредитным обществом возиться, чистенький приобрести хотелось бы. Типографию бы свою
завести, оно выгоднее, а то
не весть сколько денег лишних переплачиваешь…
Стоит только разыскать пропавшего Князева, и суд заставит его дать отчет по опеке и сдать остальные капиталы, тогда вы снова богатые люди. Конечно,
не то что прежде, но все-таки будете себе жить да поживать припеваючи. Так говорили Охотников, Кашин и «дедушка» Милашевич. Они действовали с расчетом, им всем была на руку продолжающаяся открытая жизнь Шестова и Зыковой. Было где
провести весело время, было где перехватить деньжонок.
Гиршфельд нашел нужным в виду все продолжавшегося над ним следствия
провести это лето белее скромным образом и в более уединенной местности, так как состояние его духа день ото дня становилось тревожнее, хотя из Москвы и получено было известие о прекращенни местным прокурорским надзором дела по обвинению его в убийстве Князева, в виду объяснения самого покойного, записанного в скорбном диете Мариинской больницы, но от петербургского прокурорского надзора, видимо, ему
не предстояло отделаться так легко и скоро.
Получаемых пятидесяти рублей, более половины которых уходило на уплату за помещение, при бестолковом ведении хозяйства, хватало
не более как на неделю — остальные три приходилось
проводить, как говорится, на пище св.
Николай Леопольдович потер глаза,
провел рукой по лбу, как бы
не только припоминал, но вглядываясь во все происшедшее с ним до появления его в настоящей обстановке и понял все.
Он взглянул на часы. Было половина пятого. Целую ночь
провел он,
не сомкнув глаз ни на минуту. Стефания Павловна рыдала, как сумасшедшая. Прислуге отдано было приказание никого
не принимать. На другой же день утром Николай Леопольдович добился свидания с Цангером.
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные
заводит. // Татьяна в темноте
не спит // И тихо с няней говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети
заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Ей-ей!
не то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь
не шевельнулась; //
Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней //
Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он
завести // И — и
не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И
не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Служив отлично-благородно, // Долгами жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб
не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, //
Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И в Летний сад гулять
водил.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я
не держу тебя; но где ты // Свои
проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе
не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «
Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»