Неточные совпадения
— Он уже в деревне, я отправила его третьего
дня с Марго — это бедная племянница
моего мужа, княжна Маргарита Дмитриевна Шестова. Она гостит лето у нас. Красавица в полном смысле этого слова. Смотрите,
не влюбитесь, — сказала княгиня, играя глазами.
— Это еще
не все условия и нечего убегать так скоро, — остановила его Зинаида Павловна. — Через несколько
дней вы принадлежите всецело
моему сыну, но сегодня я хочу, чтобы вы отдали ваше время мне.
— А вот имею честь представить княжна Маргарита Дмитриевна,
моя племянница, это уже
не кандидат, а магистр, или даже, пожалуй, доктор всех наук, с ней держите ухо востро, всю премудрость наших
дней изучила и все еще находит недостаточным, — ядовито заметил князь.
— Именно какое
дело? — продолжал он. Если ты думаешь, что в наших отношениях
не играет роль с
моей стороны никакое чувство, если ты полагаешь, что мизерною подачкою в Москву ты купила меня, то поздравляю тебя с такою победою, а себя с таким твоим лестным мнением о
моей особе.
— За обладание вами, я готов отдать вам себя на всю жизнь — это
не фраза. Получая вас, я приобретаю себе полезного союзника и помощника, сохранить которого будет в
моих интересах. Для людей, для света княжна Шестова и помощник присяжного поверенного Гиршфельда будут только хорошими знакомыми. К нам, у меня уже составлен план, перейдут все капиталы князя Александр Павловича Шестова. Красавица княжна Шестова поможет мне приобрести капиталы и из других рук по
моим указаниям,
деля добычу, по-братски, пополам.
— Знаете ли вы, Иван Павлович, — вспыхнул Шатов, — даже дружба имеет свои границы, и кто их переходит, того следует порой и останавливать. Я попросил бы вас
не вмешиваться в
мои дела с
моей объявленной и обрученной невестой и избавить меня от ваших нравоучений, которые мне, признаться, очень надоели.
—
Не скажу, что нет, так как это почти половина отложенных на черный
день моих денег, нажитых честным трудом.
— Вот и отлично, — заметила она, — а то мы очень нелюбезны относительно баронессы. Я сама проездом в Шестово заверну в Т., сделаю ей визит и кстати захвачу тебя с собой в деревню. Ведь ты, надеюсь,
не откажешься
разделить нынешним летом
мое затворничество?
— За последнее время я заметил, — прости меня,
моя ненаглядная, — я буду говорить правду, что эти
дела, эти денежные расчеты омрачают даже те светлые для меня, по крайней мере, минуты, когда мы бываем одни, что ты из-за них переменилась ко мне. Я боюсь, что они в конец погубят
мое, я даже
не смею сказать «наше», счастье.
— Чтобы
не огорчать меня. Повторяю тебе, что я
не хочу, чтобы у кого-нибудь из нас была даже мысль о деньгах,
дела мои идут, слава Богу, хорошо, на
мой век хватит, а тебя… тебя я
не переживу.
— Во-первых, я попрошу тебя, чтобы
моя полная сдача тебе
дел и денег осталась тайной между нами и в особенности от княжны Маргариты Дмитриевны, так как уплатить ей в настоящее время полтораста тысяч я
не могу, а она, узнав, что я рассчитался в тобой, может снова затеять историю.
— Несмотря на отказ
мой быть поверенным княгини, — отвечал он, — мотивированный весьма благовидно
моим неожиданным скорым отъездом из Москвы на неопределенное время по
делам, мы остались с ней друзьями. Она созналась мне, что
дела ее, как опекунши, страшно запутаны, и просила меня приехать в Т. помочь ей в них разобраться. Я обещал, но задержанный
делами не мог приехать утром и дал ей телеграмму, что буду с вечерним поездом.
— Нет, денег мне
не нужно, и
дело не в жалованьи, но мне необходимо позаботиться о
моем будущем.
— Простите, простите меня!.. — простонал он. — Я три года мучаюсь и
не нахожу себе места от угрызений совести за это преступление
моей юности. Три года ношу я в сердце образ и благословляю
день нашей настоящей встречи, дающей мне возможность искупить перед вами
мою вину, искупить какими угодно жертвами, ценою
моей жизни.
— Уж
не верите ли и вы той сплетне, что я живу на содержании у Гиршфельда? Так знайте же, что я на самом
деле богата, но это богатство куплено ценою
моего ума, а
не тела; в последнем смысле — я
не продаюсь…
— Мне нет до этого
дела; вы достанете их пока под векселя, а расплатитесь потом: я
не нуждаюсь в них, но действую из принципа. Возвращая мне их, вы успокоите прах
моего отца, а вашего дяди, и примирите меня отчасти с собою, а там мы увидим. Согласны?
— Ты понимаешь, mon cher, что в доме
моих дражайших родителей, где я к несчастью живу,
не моя воля… К тебе я
не премину заглядывать. Да
не прокатишься ли в Москву? Я на
днях еду туда.
— Он подделал бланк своего товарища графа Потоцкого на вексель в десять тысяч рублей. Тот заплатил, но сообщил об этом командиру и офицерам. Полковник был сейчас у меня. Я отдал ему для передачи Потоцкому десять тысяч и умолял
не доводить
дело до офицерского суда. Сейчас поеду хлопотать у военного министра. Он, надеюсь, пожалеет
мои седины,
не допустить опозорить
мое имя…
— Ну да, себя,
не растаешь, а там
мое дело… — рассердилась княгиня.
— Поверь мне, что я лично исполню свято
мое слово об исповеди княжны; если же я выйду замуж, то тогда это будет
дело моего мужа. От второго мужа у меня тайн
не будет.
— Князь Сергий, — так называла она старичка-сановника, — убедил меня принять и выслушать вас, хотя и
не в
моих правилах принимать незнакомых; для деловых же разговоров у меня есть главноуправляющий
моими имениями, но как из полученного мною вашего письма, так и из слов князя Сергия, я к удивлению
моему узнала, что
дело касается будто бы славы
моего рода,
моей фамильной чести…
Относительно же того, что доводы
мои о положении
дел князя
не голословны, я могу представить вашему сиятельству доказательства.
— Я принуждена вас поблагодарить за заботу о чести фамилии, которую носил
мой покойный батюшка, хотя, признаться,
не понимаю причин такой заботливости с вашей стороны, но я все-таки остаюсь при своем мнении: никакого князя Шестова я
не только племянником, но даже отдаленным родственником
не признаю, а потому до судьбы его мне нет никакого
дела.
— Это совершенно излишне и к
делу ничуть
не относится, я опекуном князя быть
не собираюсь и мне надо было знать приблизительную цифру его состояния лишь для более правильного определения цены
моего вмешательства в это
дело.
Надо вам сказать, что старая графиня, узнав, что я ваш давнишний и постоянный поверенный и вероятно желая выведать от меня о положении ваших
дел, еще за последнее время
моей жизни в Москве добивалась всеми силами свиданья со мной, т. е. вы понимаете, что ее графское величие
не позволяло ей приехать ко мне, а она хотела, чтобы я явился к ней.
—
Мой совет все это
дело держать в тайне от Агнессы Михайловны, — говорил последний князю. — Женщины вообще имеют смутное представление о
делах и
не только смутное, но чаще всего превратное. Большие же суммы денег могут положительно отуманить их рассудок — они могут пойти на крайности. Она окружена роскошью и довольством, вы предупреждаете ее желания — но
не переходите границ.
— Вот то-то и нехорошо, что столько лет
не считались. Я вам предлагал
не раз, а вы всегда, что называется, и руками, и ногат отмахивались, а между тем вы бы знали положение ваших
дел, и это знание повлияло бы на вас быть может убедительнее
моих просьб
не сорить деньгами. Теперь же наступил момент, что я выдать вам просимую сумму в затруднении.
«Если я начну вместе с бароном Розеном против него
дело. Он делец и конечно его затянет и, кто знает, может быть, и окажется правым — я ведь
не читал ни одной бумаги, которые подписывал. Чем же я буду жить? Пусть в таком случае барон выдаст мне эти пять тысяч из
моих денег, тогда я решусь».
— Пусть они совместно с вами рассмотрят
дело, и если я окажусь правым, я выдам тотчас же пять тысяч рублей, взяв с вас расписку в излишне перебранных вами деньгах. Если же они найдут
мой отчет неправильным, то подавайте на меня в суд. Иначе я
не согласен…
— Что мне за
дело до
моей матери, я
не ребенок и совершенно самостоятелен, да и она
не решится стать на дороге к
моему счастью. Она слишком любит меня и хорошо знает, насколько серьезно
мое чувство к вам. В случае же чего мы спокойно обойдемся и без ее согласия.
— Эта тысяча рублей является для вас, дорогой Александр Алексеевич, лишь небольшим задатком, — медоточивым голосом начал Гиршфельд. — Разве я
не понимаю, сколько услуг сделали вы мне в этом
деле, вы были главным
моим сотрудником и несли в нем самые тяжелые обязанности. Пробыть более года с глазу на глаз с этим идиотом, одно уж чего-нибудь да стоит.
— А ему тысячи рублей за глаза довольно,
не только довольно — много. Что он делал? — пьянствовал на
мой счет и больше ничего. Я его и совсем хотел устранить от
дела, особенно после разговора о вас, который он сам к чему-то начал, да уж так сжалился…
«Как же теперь отказала? Ни с того, ни с сего! Может в самом
деле разлюбила, увлекшись Князевым?
Не может быть! — гнал он от себя эту мысль. — Она бы вчера сказала мне об этом! Зачем же она согласилась принять
мою мать?»
—
Не плачьте, — более мягко продолжал он, — если оба
дела кончатся благополучно, я выдам вам ваши десять тысяч. Я знаю, что вы дали ваше последнее показание в
мою пользу. Повторяю — выдам, но с условием, чтобы вы теперь уже
не изменили мне до конца…
— Это все
моя жена — протобестия, чтоб ей ни
дна, ни покрышки, да Егорка ее меня настрочили: ублажали, ухаживали, а теперь, как сестра
моя — родная сестра, — с пьяным рыданием в голосе продолжал он, — отдала меня под опеку за расточительность, они, жена, т. е. и Егорка, мне гроша медного
не дают! Спасибо сегодня Антону Максимовичу ублаготворил.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где
дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй
мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В
мой угол чаще прилетай, //
Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом
деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет
мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет //
Не прозвонит ему обед.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив до
дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным
моим.