Неточные совпадения
— Нечего и думать. Я задохнуть
в канцелярии, заглушу и последние мои способности, если они только есть у меня, из меня выйдет ограниченный человек и неспособный чиновник, вот и все. Если начинать работать на избранном поприще, то надо относиться к нему с любовью, вступать на него со свежими
силами, а
не покрытым канцелярскою пылью, заеденным бумажною формалистикою… И
не говорите, ни за что, ни за что!
Все
в нем подкупало ее — авторитетность тона, смелость, выводов, ярямизна взглядов. Она чутьем угадывала, что
в нем таится какая-то
сила, какой-то непременный залог жизненного успеха, именно то, чего у нее, утомленной бесплодным исканьем жизненной цели, или лучше сказать, средств к ее достижению —
не доставало.
Он
не задавался мечтами о широкой деятельности,
не требовал себе обширного горизонта; он говорил, что можно и достаточно быть полезным
в маленьком кругу, что принесение пользы надо соразмерять с
силами и возможностью человека, он указывал на лепту вдовицы, поставленную Великим Учителем выше богатых приношений.
— Княжна
в постели, — отвечал Антон Михайлович на расспросы, — она так потрясена смертью столь любимого ею отца, что я боюсь, чтобы это потрясение
не имело дурных последствий. Безусловный покой и
сила молодости могут одни поставить ее на ноги.
Яков задрожал и,
не будучи
в силах вымолвить слова, как сноп повалился на пол.
Силы для другой такой же любви, какую я питал к покойной, я
не думал найти
в своем сердце.
— Я понял бы, — заговорил он снова, — если бы ты потребовала от меня отчета
в нашей добыче, я сам пришел сюда предложить тебе денег, чтобы улучшить твое положение здесь
в тюрьме, чтобы заплатить какому-нибудь знаменитому адвокату. — Кто знает — тебя могут и оправдать! Наконец, чтобы обеспечить тебя на худой конец на каторге: деньги и там
сила, способная превратить ее чуть ли
не в земной рай, — я все это, повторяю, понял бы.
Она снова поникла головой, и слезы полились из ее глаз. Долгое время она плакала молча. Вдруг она с неимоверною
силою ударила себя
в грудь и громко, навзрыд зарыдала. Она всеми
силами старалась удержать свои слезы, но этого ей
не удавалось: накипевшее горе рвалось наружу и
не в ее
силах было скрыть его. Но вот она до боли прикусила нижнюю губу и овладела таки собой.
— Я виновата… — раздался чуть слышный шепот. Она села, видимо
не будучи
в силах устоять на ногах.
Проводив накануне сына за границу, удалив его от опасности, оградив от неизбежного, по ее мнению, падения и позора, словом — исполнив долг матери, княгиня поехала к обедне, дабы сосредоточиться
в молитве и достигнуть забвения происшедшего и найти
силы для хладнокровного, беспристрастного осуждения виновной; но
в благоговейной обстановке храма ее
не покидало воспоминание ряда безобразных картин пережитого.
Всмотревшись
в домашнюю жизнь княгини и княжны Шестовых, наблюдательной девушке
не трудно было вскоре догадаться, какую двойную роль играл, относительно их обеих, их присяжный поверенный, Николай Леопольдович Гиршфельд, и вместе с тем оценить по достоинству ум, тактичность и находчивость этого дельца, подобного которому Александрина еще
не встречала; и она, как
в былое время княжна Маргарита, инстинктивно почувствовала
в нем современную
силу, и преклонилась перед ней.
Особенно рьяные охотники до сильных ощущений, избравшие себе всецело жизненным девизом: «нраву моему
не препятствуй», платили контрибуции
в форме ежемесячных взносов, сумма которых определялась как по состоянию плательщика так и по степени развития его мускульной
силы.
Этот господствовавший
в салоне Гариновой тон коробил даже циничного Гиршфельда, ставшего, кстати сказать,
в силу своей платонической любви, почти пуританином. Окружающие часто открыто выражали ему свою зависть, как обладателю «божественной», и тем заставляли его, прикрываясь деланной улыбкой, переносить жестокие сердечные страдания.
Не раз с сожалением и раскаянием вспоминал он
не только княжну Маргариту, но даже княгиню Зинаиду Павловну.
Отуманенный князь всеми
силами и средствами старался ее успокоить и с восторгом и непреодолимым волнением ждал с ней свиданий наедине, которыми она его часто
не баловала. Она достигла цели, его чувство к ней крепло, вследствие препятствий, ему нравилась таинственная обстановка их свиданий, соединенных с постоянной опасностью,
в которую он, по глупости влюбленного, верил.
Он припал к ней горячим поцелуем. Она долго
не отнимала ее.
В ее сердце закралась было жалость к этому гибнущему из-за нее юноше, но она переломила себя. Враждебное чувство к роду Гариных с новой
силой проснулось
в побочной дочери князя Ивана.
— Я решил, жалея князя и охраняя честь его рода от еще большого позора, передать все это вашему сиятельству,
не зная, что ваше сиятельство,
в силу не бывших до сих пор мне известными семейных отношений,
не признаете его вашим родственников.
«Однако, он
не на шутку ее любит, это серьезно! — думал он дорогой к Боровиковым. — Что может сделать умная женщина! Кутилу, развратника, менявшего женщин как перчатки, привязать к себе, как собаку! Теперь он всецело
в ее руках! Она может сделать его счастливым, если любит на самом деле, или погубит окончательно, если играет только
в любовь, но во всяком случае относительно его она —
сила. Это надо принять к сведению».
Надо вам сказать, что старая графиня, узнав, что я ваш давнишний и постоянный поверенный и вероятно желая выведать от меня о положении ваших дел, еще за последнее время моей жизни
в Москве добивалась всеми
силами свиданья со мной, т. е. вы понимаете, что ее графское величие
не позволяло ей приехать ко мне, а она хотела, чтобы я явился к ней.
Вы мне недавно говорили, что она сказала вам, между прочим, что
не ручается за то, что может увлечься, следовательно вам прямой расчет держать ее
в руках вашими средствами, а вы потеряете над нею эту
силу, если вполне ее обеспечите.
«Нам пишут из Т-а, — так гласила заметка, — что
в городе носятся упорные слухи, будто бы наделавшее несколько лет тому назад шуму дело по обвинению княжны Маргариты Шестовой
в отравлении своих дяди и тетки, за что она была присуждена к каторжным работам, но умерла на пути следования
в Сибирь — будет возбуждено вновь,
в силу открывшихся новых обстоятельств, хотя и
не оправдывающих обвиненную, но обнаруживающих ее пособника и подстрекателя, до сих пор гулявшего на свободе и безнаказанно пользовавшегося плодами совершенных преступлений.
— Как, что из этого? — вспыхнула Александра Яковлевна. — Если тайна,
в силу обладания которой я пользуюсь средствами для порядочной жизни,
не принадлежит мне одной, тогда я рискую, что эта тайна
не нынче, завтра может обнаружиться и потерять
в моих руках всякую цену,
в потому требую, чтобы мое молчание было обеспечено и притом обеспечено солидно. Иначе, вы понимаете, что я сделаю?
Княгиня Зоя, между тем,
не спала. Предстоящее унижение перед Александриной леденило ей кровь и лишь восставшее
в ее памяти виденное сегодня утром лицо бесповоротно решившегося на самоубийство сына придавало ей
силы.
За все это сотрудники любили и почитали Петухова, старательно работали для его газеты, многие
не работали уже более нище, а посвящали ей все свои
силы.
Не было ли одною из причин колоссального успеха издания это отношение к нему главных его участников?
В результате у Николая Ильича от всего этого были одни громадные барыши и слава тароватого издателя. Весьма понятно, что ему
не от чего было быть
в дурном настроении.
— А потому, — отвечал отец Варсонофий, перестав ходить и усаживаясь снова на диван, — что оно доказывает, что Гиршфельд еще
не в конец испорчен, что при несчастии, при неудаче, при нужде, он может исправиться и найдет для этого
в себе
силы, что только удача на преступном пути заставляла его
не покидать его, вдыхала
в него энергию и отвагу.
Николай Леопольдович похудел, как-то осунулся, даже поседел немного, словом изменился физически, нравственно же, видимо, был бодр. Он был почти весел. Было ли это
в силу того, что он уже свыкся с своим положением, привык к мысли об ожидающей его перемене жизни, надеялся ли, как его окружающие, или же был уверен, что с деньгами он
не пропадет, даже превратившись коловратностью судьбы
в архангельского мещанина. Вероятнее всего, что его укрепляла последняя мысль.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души
в прихожей. // Он
в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою
силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох,
силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума
не своротил // Или
не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно:
силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время
не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут
в груди моей; // Раскаяться во мне нет
силы, // Мне галлицизмы будут милы, // Как прошлой юности грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо
не в моде
в наши дни.
И дождалась… Открылись очи; // Она сказала: это он! // Увы! теперь и дни, и ночи, // И жаркий одинокий сон, // Всё полно им; всё деве милой // Без умолку волшебной
силой // Твердит о нем. Докучны ей // И звуки ласковых речей, // И взор заботливой прислуги. //
В уныние погружена, // Гостей
не слушает она // И проклинает их досуги, // Их неожиданный приезд // И продолжительный присест.